Мои шальные дяди

Глава 6

Я вывалила на маму всё. Без купюр и сглаживаний. Ее реакция была мгновенной — она обрушилась на меня с обвинениями за молчание. Но хуже всего было другое. Ей не пришлось объяснять терминологию. При виде бархатного прямоугольника с масонским логотипом кожа на мамином лице натянулась, обнажая застарелый, животный страх. Она знала, что значит «выписать приглашение».

У нас не было роскоши играть в правильную скорбь. Мы тонули в долгах. Отец выжал из нас последние ресурсы, пока отсиживался в нашем доме, и теперь, по жесткой логике мамы, его смерть должна была это окупить. Похороны стоили сумасшедших денег, а мы скребли по дну.

— Он сломал мне жизнь, Буяна. Он нам должен, — жестко сказала она, швыряя вещи в дорожную сумку.

Я не спорила. Прагматизм двадцатилетней девчонки, уставшей от нищеты, вытеснил мораль.

Но оставаться в доме, где воздух пропитался запахом трупов и профессиональных убийц, было самоубийством. Тот человек в шарфе и с тяжелым взглядом мог вернуться в любую секунду, чтобы проверить, как мы усвоили урок. Нам требовалась глухая оборона, официальная защита, бронированный сейф. Но вместо пульта дежурного полиции мама набрала номер Васильева.

Местный муниципальный психолог. Идеальный щит от элитных киллеров. Ирония горчила на языке.

Васильев находился в городе и коротко велел выдвигаться к его участку на другом конце поселка. Мы натянули зимние куртки, сгребли в рюкзак документы и шагнули в стылую тьму.

Зима уже диктовала свои правила. Желтые конусы уличных фонарей резали падающий снег. Мы шли дворами, петляя по обледенелым тропинкам, инстинктивно вжимаясь в глухие тени заборов. Привычный с детства пейзаж мутировал. Лай цепных псов, скрип калиток на ветру, тусклые квадраты соседских окон — всё это больше не давало ощущения дома. Теперь каждый темный проулок казался слепой зоной, откуда в любой момент мог вышагнуть человек в тактической экипировке.

Я оглядывалась на запертые фасады, физически ощущая, что мама приняла единственно верное решение. Соседи вроде Ивана Петровича задвинут щеколды при первом же подозрительном звуке. Полиция — это бумажная волокита и утечка информации. В нашем поселке выживание всегда было делом сугубо личным.

Мы добрались до глухого забора Васильева. Окоченевшими, негнущимися пальцами я выудила холодный ключ из-под обледенелого цветочного горшка у сарая. Металл со скрежетом провернулся в замке.

Ввалились в темную прихожую, и только когда тяжелая дверь плотно вошла в пазы, отсекая нас от улицы, я позволила себе сделать первый глубокий вдох. Воздух здесь пах молотым кофе, чистым деревом и мужским парфюмом, а не кровью, перегаром и порохом. Стены чужого дома временно стали нашим бункером.

Васильев вошел в дом через два часа. На его куртке не успел растаять снег. По плотно сжатым челюстям и обрывистым движениям было видно: гнал на пределе скорости.

Мама вывалила на него хронологию вечера без единой паузы. Я сидела на диване, молча сканируя их реакцию, и с каждой секундой проваливалась в ледяной вакуум. Они оба — и моя мать-поломойка, и этот провинциальный мозгоправ — прекрасно знали, кто такие Малика и «бородатый Мачо». Имена произносились не как пустой звук, а как знакомые, застарелые диагнозы. Только я оставалась слепым котенком в этой комнате.

Васильев стянул ботинки, не разуваясь до конца, и глухо констатировал факты: местная полиция сидела на взводе с первого дня, как отец переступил наш порог. Последние две недели участковые дежурили чуть ли не в полной выкладке. По поселку курсировали люди с военной выправкой. Местные пенсионеры сканировали чужаков, покупавших сигареты или хлеб, и обрывали телефоны дежурной части. Слухи о генерале Желе расползались ядовитым пятном.

Паника заперла соседей за глухими заборами. Разъяснения полиции пролетали мимо кассы. Васильев признался, что в кабинете участкового скопилась стопка заявлений толщиной с кирпич. В них нас с мамой прямым текстом обвиняли в пособничестве террористам.

— Твари, — мама с силой втерла ногти в ладони. Лицевые мышцы исказила жесткая, затравленная злоба. — Двенадцать лет здесь спины гнем, ни копейки чужой не взяли. И мы теперь пособницы? Никто из них даже за забор не выглянул, когда он нас давил. Значит так. Мы возвращаемся.

Она развернулась к вешалке. Васильев шагнул наперерез, перекрывая проход.

— Лариса, остановись.

— Отойди, — она не повысила голос, но тон был жеским, прошитым отчаянием. — Мне плевать на угрозы. Мы с Буяной выживали в этом дерьме без чужой помощи. И сейчас выживем. Мы вернемся и заберем то, что он там оставил. Это наши деньги. За каждый год, что он вытирал о нас ноги. Деньги решают всё, Васильев! И если мы их оставим, эту кассу заберут его бывшие цепные псы. Одевайся, Буяна.

Я молча застегивала куртку. Васильев перевел тяжелый взгляд на меня, потом снова на мать.

— Это клиническое самоубийство, — его голос упал, наполнившись металлом. — Ты понимаешь, кто сейчас шерстит твой дом? Это профи. Машины для зачистки. Если вы пересечетесь, они вас на куски порежут. Лариса, не втягивай в это девчонку!

Я продолжала тянуть молнию на куртке. Мой внутренний предохранитель давно сорвало. Двадцать лет мы пересчитывали мелочь у кассы. Если в том старом армейском рюкзаке лежали пачки купюр, которые могли выдернуть нас из этой социальной ямы, я была готова рискнуть. Мы всегда решали свои проблемы сами. Жалость к себе здесь не работала.

— Дашь мне кухонный нож? — сухо спросила мама, глядя Васильеву прямо в глаза.

— х**н тебе, а не нож, — сцедив ругательство, Васильев резко развернулся к шкафу в прихожей.

Он откинул дверцу. Щелкнул кодовый замок внутреннего сейфа. Психолог, работающий с трудными подростками, достал из металлического ящика черную тактическую кобуру с зафиксированным в ней пистолетом. Пристегнул ее к ремню под свитером, не тратя времени на объяснения.

Потом задержался ровно на минуту, чтобы сделать один короткий звонок.

Мы вышли на улицу и погрузились в непрогретый салон его внедорожника. Двигатель завелся с низким, хищным рыком. Васильев не стал включать фары. Машина скользнула в темноту, сливаясь с ночным пейзажем, и покатила в сторону нашего дома по мерзлой грунтовке.

В салоне стояла мертвая тишина. Вместо шуршания шин по обледенелой колее я слышала только нарастающий стук собственного пульса, отдающий в барабанные перепонки. Мой мозг кричал о том, что ехать в дом, набитый вооруженными боевиками, — это билет в один конец. Но оставить мать я не могла. Васильев, конечно, демонстрировал навыки, явно не вписывающиеся в диплом психолога, но он не был нам неродной. Защищать нас ценой своей жизни он не подписывался.

Васильев заглушил двигатель в трех кварталах от нашего участка, втиснув внедорожник в узкий технологический карман между гаражами.

Ударил жесткий, сухой минус. В такую погоду облачность сдувает к горизонту, оставляя над головой лишь пронзительно-черное небо и диск луны, выжигающий снежный наст мертвенным, стерильным светом. Мы двигались огородами, след в след. Из легких с каждым выдохом вырывались рваные облака белого пара, маркируя наше нервное, учащенное дыхание.

Васильев шел первым. Он сдвигал шпингалеты соседских калиток абсолютно бесшумно и оставлял створки приоткрытыми — готовил трассу для экстренного отхода. Никаких теней. Никаких следов взлома. Глухой, вымороженный поселок казался вымершим.

С тыльной стороны наш гостевой дом выглядел черной, глухой коробкой. Ни единого блика. Мама и Васильев проникли внутрь через технический вход. Я зашла последней, когда они уже заблокировали нижние замки. Психолог методично прошел по периметру, задергивая светонепроницаемые шторы блэкаут, которые мы закупали для дневного сна постояльцев. Только когда окна превратились в световые заглушки, мама рискнула щелкнуть кнопкой туристического фонарика.

Мой позвоночник свело от абсурдности происходящего. Мы скользили лучами света по собственным стенам, втягивая головы в плечи, как домушники. А за стенкой, в гостевой спальне, медленно остывал труп моего отца.

Мы проверили нижнюю спальню. Тело по-прежнему лежало на матрасе. Мама издала рваный, влажный звук, похожий на всхлип, но Васильев жестом заставил ее замолчать и указал на лестницу.

В родительской спальне на втором этаже процедура повторилась: блокировка замков, опущенные пластиковые жалюзи, плотные шторы. Только после этого щелкнул выключатель бра.

— Здесь, — выдохнула мама, распахивая двери глубокого встроенного шкафа.

В самой глубине, за нагромождением обувных коробок и зимних чехлов, тускло отсвечивала пыльная ткань выцветшего армейского рюкзака и жесткий пластик старого чемодана.

— Ускоряемся. Тайминг не на нашей стороне, — жестко скомандовал Васильев.

Я перемахнула через коробки и выдернула рюкзак за лямки. Он оказался легким. А вот чемодан, когда я потянула его за ручку, даже не сдвинулся по ламинату. Словно был привинчен к полу.

Васильев отстранил меня плечом. Он уперся ногами, перехватил пластиковый бокс двумя руками и с характерным мышечным выдохом вытянул его на свет. Металл внутри глухо, тяжело лязгнул.

Психолог присел на корточки, провел пальцами по заклепкам корпуса и издал короткий, свистящий звук сквозь зубы.

— Лариса, это не чемодан, — его голос стал плотным, хирургически собранным. — Это оружейный кофр. Внутри ручной пулемет. Судя по балансировке — сирийская модификация со съемным стволом. Используется под тяжелый калибр на базе пикапов. Ты вообще представляла, с чем спишь под одной крышей?

Мама заморгала, часто втягивая воздух. Откуда ей было знать? Отец мог замуровать в этом пластике боеголовку, она бы не посмела сдвинуть кофр и на миллиметр.

— Ты уверен, что там... нет наличных? — ее голос дрогнул, выдавая панику человека, у которого только что сорвался джекпот.

— Замки кодовые. Вскроем — узнаем.

Рюкзак вскрыли без проблем. Внутри оказалась банальная бытовуха беглого наемника: сменное термобелье, стертые джинсы, тактическая кепка с вышитым логотипом «Тюркестах» и пара жестких бархатных футляров с армейскими крестами. Ни флешек, ни офшорных документов, ни единой банкноты.

— Ищем цифровой код. По карманам, на брелоках, в телефоне, — Васильев уже поднимался на ноги.

Мы вернулись на первый этаж, в комнату с трупом. Температура здесь уже заметно упала. Мама, преодолевая брезгливость, методично вывернула карманы отцовской куртки и брюк. Прощупала матрас. Ничего. На тумбочке валялись только его складной нож, смятая пачка сигарет, дешевая зажигалка и тот самый бархатный квадрат с масонским тиснением. «Приглашение».

— Время уходит, — процедила мама, вытирая руки о джинсы. — Здесь пусто.

Мы втроем застыли над телом. Живым он генерировал проблемы непрерывным потоком, но мертвым умудрялся создавать их с еще большим размахом.

— Уходим. Периметр не безопасен, — Васильев потянулся к выключателю.

— Никуда мы не пойдем, пока не вскроем этот пластик, — мама встала между ним и дверью. Ее взгляд горел фанатичным, отчаянным упрямством. — Я перетряхну шкафы. Буяна, осмотри его еще раз.

Она включила фонарик на телефоне и шагнула к комоду. Я опустилась на край матраса. Луч света мазнул по обмякшему телу отца. При тех дозах спирта, что он вливал в себя ежедневно, его нейронные связи должны были превратиться в кашу. Человек с такой степенью алкогольной деградации не доверяет сложным паролям собственную память. Он фиксирует их на самом надежном носителе.

Я встала. Схватила отцовский нож с тумбочки. Лезвие вышло из паза с сухим щелчком.

Подойдя к трупу, я откинула край покрывала. Отец лежал навзничь, тяжелый и серый. Я оттянула ворот его липкой от пота футболки левой рукой, а правой с силой полоснула клинком сверху вниз, распарывая ткань до самого пояса.

Фонарик выхватил из полумрака синюшную кожу, забитую криминальными паттернами. Я методично исследовала каждый дюйм. Логика сработала: на внутренней стороне правого бицепса, почти у подмышечной впадины — там, где кожу не видно при обычных движениях — кривоватыми синими чернилами был набит ряд из пяти цифр.

— Четыре, девять, восемь, пять, шесть, — прочитала я вслух и двинулась к лестнице.

На втором этаже Васильев крутанул диски кодового замка. Внутри механизма что-то мягко щелкнуло, и тяжелые пластиковые защелки отстрелили вверх. Мы втроем склонились над кофром.

Васильев не ошибся. В фигурных пазах плотного поролона лежал разобранный ручной пулемет и ленточные короба. Отец реально превратил наш дом в огневую точку.

Но маму интересовало другое. Поверх смертоносного железа лежали два плотных вакуумных пакета формата А4. Васильев вскрыл первый — внутри оказался тонкий тактический лэптоп с матовым корпусом и моток кабелей. Мама выхватила второй. Пленка с треском разошлась, и на ламинат вывалились туго стянутые пачки.

Мама издала звук, средний между задушенным смехом и истерическим всхлипом.

— Вот теперь, Буяна, я могу официально заявить соседям, что твой отец был приличным человеком. Оставил семье компенсацию.

Компенсацию? Я смотрела на нее, не испытывая ничего, кроме нарастающей тревоги. Она рухнула на колени и принялась лихорадочно перебирать пачки, бормоча под нос номиналы. Там не было рублей. Только плотные банковские упаковки юаней, долларов, евро и фунтов. Мультивалютная заначка человека, готового сорваться в любую точку мира за пару часов.

Пока мама гипнотизировала деньги, а Васильев крутил в руках холодный пластик лэптопа, мой взгляд зацепился за белый прямоугольник, выпавший на дно кофра.

Я подняла фотографию. Старый, выцветший снимок. Отец — моложе, без глубоких шрамов — стоял в обнимку с Маликой. А рядом с ними застыл черноволосый юноша. Ему было от силы лет пятнадцать-шестнадцать. Я напрягла зрение, пытаясь уловить в его чертах сходство с отцом. Брат?

Нет. Вряд ли. Парень был затянут в полную тактическую выкладку, а кисти прятались в кевларовых перчатках. Это не семейное фото из парка. Они позировали где-то на закрытом военном полигоне. Снимок обжигал странным, неправильным подтекстом. Я хотела передать его маме, но...

Тишину разорвал посторонний звук.

Я резко вскинула руку, сжав пальцы в кулак.

— Тихо!

Васильев мгновенно замер. Мама перестала шуршать купюрами.

Сквозь стеклопакет донесся тягучий, методичный хруст. Так шипованная резина сминает подмороженный наст, когда машина крадется на холостом ходу, с выключенными фарами. Звук, который я уже слышала сегодня вечером.

Мама судорожно начала сгребать пачки обратно в пакет, сминая плотную бумагу. Васильев в два шага пересек комнату, погасил бра и прильнул к щели между светонепроницаемыми шторами.

По моему позвоночнику пополз ледяной пот. Вот и всё. Сейчас нам реально понадобится сирийский пулемет. Иронично будет посмотреть на лица соседей, когда мы разнесем тихий поселок длинной очередью из крупного калибра.

Я скользнула к окну и встала рядом с психологом.

Из черного внедорожника, застывшего у нашей калитки, без единого звука выскользнули четыре тени. Они не переговаривались. Они рассредоточились по периметру двора текучими, отработанными движениями, сливаясь с темнотой.

Желудок стянуло спазмом. Это были не коллекторы и не местная шпана. Это была зачистка. У нас был пистолет Васильева и кухонный нож, но против этого тактического звена мы оставались просто мирным, обреченным мясом.

Васильев коротко, жестко опустил ладонь мне на плечо. Приказ: не дышать.