Мои шальные дяди

Глава 7+

Глава 7

Воздух в комнате спрессовался. Логика выживания диктовала единственно верный расклад: эти люди пришли не за отцовской душой, они пришли за его наследием. И прямо сейчас этот капитал рассовывали по нашим карманам.

Васильев с щелчком снял пистолет с предохранителя, зажав матовый корпус лэптопа под мышкой. Я перевела взгляд на маму. Она с остервенением трамбовала плотные пачки валюты под свой зимний пуховик. Бумага жестко шуршала, ее фигура визуально деформировалась, обрастая неестественными буграми, но эстетика нас волновала в последнюю очередь.

Снизу донесся едва уловимый металлический скрежет. Замок вскрыли. Следом — приглушенный хлопок по стеклу и кристаллический звон осыпающихся на кухонный кафель осколков.

Они были внутри.

Ни скрипа половиц, ни тяжелых шагов. Вторженцы текли по дому бесшумно, как ртуть. Сквозняк доносил еле заметные шорохи, смещающиеся в сторону гостевой спальни с трупом.

Васильев поймал мой взгляд и дернул подбородком в сторону коридора. Уходим.

Мы не стали включать даже экран телефона. Двинулись вслепую. Васильев шел на острие с поднятым стволом, мама за ним, я замыкала цепочку. Я тестировала носком кроссовка каждую деревянную ступень, прежде чем перенести на нее вес. Мышцы бедер сводило от статического напряжения.

На площадке между этажами мы вмерзли в пол.

В комнате с отцом вспыхнул резкий белый свет тактического фонаря, резанув по коридору. Мы синхронно вжались лопатками в неосвещенный угол лестничного пролета. Кислород в легких закончился, но я не позволяла себе сделать даже поверхностный вдох.

— Цель мертва, — густой, резонирующий бас заполнил первый этаж. Мачо.

На три бесконечные секунды дом погрузился в вакуум. Кто-то процедил грязное ругательство, сплюнув на паркет.

— Обыскать периметр тела, — скомандовал второй мужской голос, жесткий и наэлектризованный раздражением.

Васильев сделал знак двигаться дальше. Мы соскользнули с последних ступеней и бесплотными тенями втянулись в пустую гостевую комнату напротив кухни.

— Труп уже потрошили, — снова бас Мачо. — Ткань на груди вскрыта.

— Сам на себе порвал перед смертью?

— Ровным резом от ножа? Чушь.

— Заткнули пасти и работаем! — женский тембр резанул по мужским частотам, как стеклорез. Малика. От звука этого голоса мой желудок провалился куда-то в таз. — Вы двое — наверх.

Потолочные перекрытия дрогнули под тяжелыми, быстрыми шагами. Они перестали таиться. На втором этаже щелкнули выключатели.

В нашей темной комнате мама уперлась ладонями в раму пластикового окна. Она давила на ручку с выверенным усилием, борясь с промерзшим механизмом так, чтобы он не издал предательского пластикового треска. Створка поддалась, и в лицо ударил обжигающий ночной минус.

Сквозь дощатый потолок пробивались их голоса.

— Пакетов с кэшем нет!

— Плевать на бумагу. Ищите ноут. Выпотрошите сейф! Да, этот ублюдок его заблокировал. Мамба, ключи на трупе были?

— Тут кодовый замок, кретин! — прошипела Малика. — Если мы уйдем без машины Жела, вы трупы!

— Рюкзак пустой.

— Ищите комбинацию цифр!

Из комнаты с отцом донесся оклик Мачо:

— Сверху, проверьте этот ряд! Четыре, девять, восемь, пять, шесть. Набито у него подмышкой.

Мама перекинула ноги через подоконник и спрыгнула в сугроб. Я скользнула следом, пропуская под куртку ледяной ветер. Васильев задержался в оконном проеме, удерживая коридор на мушке. Он сунул мне в руки лэптоп, и я прижала холодный пластик к груди.

— Железа тут нет, — голос со второго этажа звучал глухо. — Походу, мелкая сука его забрала.

Васильев мягко перемахнул через подоконник, прикрывая створку снаружи. Мы не стали дослушивать. Мои ботинки вгрызлись в снежный наст, и мы бросились прочь от фасада, растворяясь в спасительной слепоте зимних огородов.

Мы почти добрались до глухой зоны огородов, когда Фортуна повернулась к нам спиной. В двух участках от нас у кого-то был повод для праздника. В черное небо с глухим хлопком ушел заряд пиротехники. Над нашими головами расцвела ослепительная оранжево-красная хризантема салюта.

Вспышка высветила двор до мельчайших деталей. Мы оказались на открытом снежном полотне, как три мишени в тире, прямо на линии обзора из родительской спальни.

— Бегом! — рявкнул Васильев, хватая меня за воротник пуховика и дергая вперед. — Не тормозить!

Пиротехника била по барабанным перепонкам, маскируя звуки выстрелов. Я не слышала хлопка пули — только увидела, как мама споткнулась, издав сдавленный хрип, и рухнула лицом в снег.

Мой мозг отключился. Я упала на колени рядом с ней, пытаясь перевернуть ее, нащупать рану.

— В живот, — прохрипела она, цепляясь пальцами за мой рукав. Темная жидкость уже расползалась по светлой ткани ее куртки.

Очередной залп салюта подсветил фасад нашего дома.

Васильев подхватил маму под мышки, рывком отрывая от земли.

— Стреляй на подавление! — приказал он, всунув в мою руку холодную, тяжелую рукоять своего пистолета. — Я тащу ее до сарая!

Я обернулась. В проеме выбитого окна на втором этаже четко вырисовывался темный мужской силуэт с поднятым оружием. Мои руки не тряслись. Вскинув ствол, я вдавила курок. Отдача ударила в запястье, сухой треск выстрела потерялся в грохоте петард. Я не видела, куда ушла пуля, но силуэт в окне инстинктивно дернулся и исчез за подоконником. Это дало нам нужные три секунды.

Мы ввалились в старый дровяной сарай, пропахший гнилыми досками и сыростью. Строение щелило по всем стыкам, ветер продувал его насквозь. Васильев опустил маму на земляной пол и вырвал пистолет из моих пальцев. Его пальцы безошибочно нащупали затвор, загнав патрон в патронник. Лицо психолога в оранжевых всполохах пиротехники стало каменным, зрачки расширились, вбирая остатки света. Он мониторил периметр через широкую щель между досками.

Мама тяжело, со свистом тянула воздух, зажимая руками рану.

Снаружи захрустел снег.

— Они здесь, — голос Малики звучал загнанно, она дышала, как беговая собака.

Я прильнула к соседней щели. Женщина металась по двору, сжимая в руке тактический нож. Мех ее полушубка был припорошен снегом.

— Жаль, не положила мелкую суку сразу. Вся в отца, — процедила она сквозь зубы. И, задрав голову, крикнула в сторону дома: — Куаныш, вырезай глаза! Они на участке!

Ее телефон коротко завибрировал, издав специфический рингтон — крик ночной птицы. Звук был чистым, он не вписывался в акустику двора. Малика резко свернула голову в сторону леса.

Из-за угла соседней постройки вышагнул мужчина.

— Малика, отбой, — бросил он. — Сигнал маяка. Сворачиваемся.

Она развернулась к нему всем корпусом. Сталь ее ножа блеснула в свете очередного салюта.

— Уходить?! — зашипела она, брызгая слюной. — Ты кретин, Мамба. Мы не уйдем пустыми. Ноут здесь, у них. Я видела кровь на снегу. Они никуда не ушли!

— Ты оглохла? — мужчина шагнул ближе, игнорируя лезвие. Уберите железо. Менты на подходе.

— Ищи! Выворачивай тут все! Я сказала — ищи! — ее голос сорвался на визг.

Сбоку подошел еще один из ее группы. Мачо.

— В доме пусто. Кто-то слил инфу. Ты клялась, что периметр чистый, — пробасил он.

Малика закрутилась на месте, пытаясь держать обоих в поле зрения.

— В этой железке миллиарды! А вы скулите про деревенских легавых? Если мы выбьем ключи, вы станете богами. И вы сливаетесь? Ни у одного из вас не хватило яиц, чтобы вломиться к Желу и выставить условия, пока он не сдох! Мы зачистим тут всех. На эти бабки мы купим этот сраный мир!

Из темноты вынырнул Куаныш, тот самый стрелок из окна. Теперь передо мной была вся четверка.

— Надо рвать когти. Девка забрала ноут с собой. В доме ни хрена.

Эта фраза стала детонатором. Малика издала рваный, горловой вой. Ее психика не выдержала потери контроля над миллионами, которые были у нее почти в карманах. В припадке иррациональной ярости она вскинула руку с ножом и метнулась к Мачо.

Она не планировала убивать — она била наотмашь, чтобы выплеснуть гнев. Лезвие скользнуло по его рукаву. Мужчины с матом отпрыгнули в стороны, выхватывая оружие. Никто из них не стрелял ей в голову. Короткий сухой хлопок — и пуля Мамбы выбила нож из ее пальцев. Сталь отлетела в сугроб. Двое навалились на нее, пытаясь скрутить обезумевшую женщину. Двор превратился в клубок из грязного мата, тяжелого дыхания и ударов.

И в этот момент в начале нашей улицы вспыхнули сине-красные стробоскопы. Взвыли сирены трех патрульных машин, перекрывая грохот праздничной пиротехники.

В повисшей вакуумной паузе снова раздался телефонный рингтон — совиный крик. И сразу за ним — хлесткий, одиночный выстрел со стороны леса.

Трое наемников мгновенно бросили Малику. Они не стали тратить ни секунды на разговоры. Синхронно сорвались с места и растворились в темноте за домом, бросаясь к своей машине.

Женщина осталась стоять одна посреди двора. Ее длинная юбка была изодрана, волосы спутались. Она покачивалась на негнущихся ногах, озираясь по сторонам, как больное, загнанное животное. Ее взгляд был абсолютно стеклянным.

Она открыла рот, но вместо крика из ее горла вырвался влажный, булькающий звук. И только тогда я увидела темное пятно, стремительно расползающееся по меху на ее животе.

Малика стояла, покачиваясь, словно пыталась удержать равновесие на палубе тонущего корабля. Из ее рта с каждым выдохом выплескивалась кровавая пена. Она медленно опустила взгляд на свой живот, где мех пропитывался густой, горячей влагой, и издала тихий, надломленный скулеж.

Ее колени подогнулись. Женщина рухнула на промерзшую землю, завалившись на спину. В неровном свете луны было видно, как под ней стремительно расширяется темная лужа, плавя снежный наст. Жизнь уходила из нее вместе с теплом. Через несколько секунд ее лицевые мышцы полностью расслабились, стирая гримасу агрессии. Глаза остекленели, уставившись в черное небо пустыми, кукольными линзами.

Мой взгляд метнулся к маме. Она лежала на земляном полу сарая, ее губы слились по цвету с кожей. Я опустилась на колени и накрыла ее дрожащие пальцы своими. В горле стоял жесткий, царапающий ком. Я молилась всем богам, чтобы она дождалась помощи.

У входной калитки захлопали дверцы патрульных машин. Двор осветился вспышками мигалок. Васильев опустил пистолет, сунул его за пояс под свитер и шагнул навстречу людям в форме, выходя из тени сарая.

Я осталась сидеть на земле. В паре метров от меня лежала мертвая женщина, которая час назад планировала вскрыть мне горло из-за куска пластика и пачки резаной бумаги. Это был не киношный кадр. Физическая, осязаемая смерть, и она пахла железом и выпотрошенным нутром.