Мои шальные дяди

Глава 2

Он стирал свою выцветшую форму жестким мылом, сушил на батарее и снова натягивал на себя. Никаких мягких домашних футболок, никаких новых курток. Он отказывался обрастать бытом. Смартфона у него не водилось. Если мама забывала выключить телевизор, он не искал пульт — просто выдирал шнур из розетки, глухо бормоча что-то про ящик для промывки мозгов. Wi-Fi роутер он однажды накрыл плотной тканью, словно его раздражало само мигание диодов. Ни писем, ни звонков, ни цифрового следа. Он был призраком из плоти и крови. Но вскоре мне предстояло узнать, что в этом доме секреты есть не только у моего отца.

В один из таких вечеров в эпицентр его пьяной контузии затянуло Ивана Петровича. За запертой дверью гостиной тяжелым басом громыхали армейские песни и хриплые тосты. Концерт оборвался, когда на крыльцо влетела жена соседа, Мария Тимофеевна, а за ее спиной маячил Андрей Васильев.

Васильев числился местным муниципальным психологом, но в нашем забытом богом поселке, где людей вечно не хватало, он тянул на себе всё: от горячей линии для трудных подростков до переговоров с буйными мужьями. Этакий местный кризис-менеджер.

Мария Тимофеевна обрушила кулаки на массивное дерево двери. Никакой реакции. Мама лишь устало прислонилась к обоям в коридоре, сложив руки на груди:

— Ждем. Бутылка была одна. По моим расчетам, минут через десять его вырубит.

Тягучие минуты капали в тишине. Когда щеколда наконец лязгнула, и дверь поддалась, нас обдало спертым, горячим воздухом, настоянным на сивушных парах и табаке. Иван Петрович лежал под столом неподвижной грудой, пуская носом пузыри.

— У него мотор слабоватый! Я вас по судам затаскаю, сволочи! — задыхаясь, прошипела соседка, пытаясь ухватить обмякшего мужа за подмышки.

Васильев молча шагнул в комнату, перехватил тело соседа и без видимых усилий поднял его на ноги. Я невольно засмотрелась. Высокий, подтянутый блондин с холодными серыми глазами. Ткань повседневной рубашки натягивалась на широких плечах. На фоне моего ссутулившегося, заросшего щетиной отца, сливающегося с тенями, Васильев казался высеченным из другой породы. От него пахло свежим морозным воздухом, чистотой и уверенностью.

Я заглядывалась на него, как и половина девчонок в округе. Он выбивался из нашего пейзажа, притягивая взгляд. Но для тридцатилетнего Васильева я оставалась пустым местом — зеленой студенткой с кучей семейных проблем, на которую можно смотреть разве что с профессиональным, прохладным сочувствием.

— А ну-ка, кабанчиком хватай стакан, — пророкотал отец.

Его массивная фигура надвинулась на Васильева, перекрывая свет от тусклой люстры. Третий собутыльник — не выдержавший темпа постоялец — спазматически блевал где-то под скатертью. Отец даже не опустил глаз на этот звук. Он тяжело перенес вес на другую ногу, пнул носком армейского ботинка пустой табурет в сторону вошедшего психолога и вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. Отработанный материал под столом его больше не интересовал — ему требовалась свежая мишень.

Васильев никак не отреагировал. Он методично перекинул обмякшую руку Петровича себе через шею, подстраиваясь под мертвый вес пьяного тела.

Отец, не привыкший к глухому игнорированию, выбросил вперед кулак. Удар по столешнице вышел такой силы, что толстое стекло стаканов жалобно звякнуло, а недопитая бутылка подпрыгнула. Я инстинктивно вжала голову в плечи — спинной мозг помнил этот звук, предвещающий взрыв.

Но на Васильева этот акустический удар не произвел никакого эффекта. Ни микроспазма в плечах, ни сбитого ритма дыхания. Он спокойно, почти буднично продолжал инструктировать побледневшую соседку, как лучше перехватить мужа за пояс. В комнате повисла вязкая тишина, в которой монотонный баритон психолога звучал как откровенное издевательство.

На шее отца вздулись вены, толстые и натянутые, как кабельные шнуры. Кожа над скулами пошла неровными бордовыми пятнами. Он с грохотом обрушил на стол уже обе ладони. Сквозь стиснутые, пожелтевшие зубы прорвался рык, густо пересыпанный матом:

— Я сказал — пасти закрыли! В моем доме!

Васильев наконец остановился. Медленно, не выпуская из захвата соседа, он повернул голову.

— Вы вообще к кому обращаетесь? — тон был абсолютно гладким, без единого скачка эмоций.

— К тебе, мать твою! К кому еще?! — отец выплевывал согласные, брызгая слюной.

Васильев свел светлые брови к переносице. В его серых глазах не было ни грамма испуга — только брезгливая констатация факта.

— Послушай, мужик. Если продолжишь вливать в себя эту дрянь такими дозами, скоро переедешь на погост. И в мире станет на одного грязного алкаша меньше. Воздух чище будет.

Отец дернулся так, словно в него всадили разряд тока. В долю секунды его рука метнулась к кухонной полке. Металл сухо звякнул о кафель. Широкий тесак для рубки мяса описал дугу в воздухе, застыв в миллиметрах от лица Тимофеевны. Женщина подавилась собственным вдохом и отшатнулась.

На лице Васильева не дрогнул ни один мускул. Он не отступил ни на миллиметр. Только его грудная клетка заметно расширилась, когда он набрал больше воздуха, чтобы голос ударил прямо по барабанным перепонкам:

— Если ты, ублюдок, сейчас же не положишь железо на место, я гарантирую тебе камеру. И не только за угрозу убийством. Пойдешь по статье за нападение и терроризирование гражданских лиц.

Он вытолкнул Петровича в коридор, перевалив тяжесть на маму и соседку, и развернулся всем корпусом.

Они застыли друг напротив друга. Расстояние в полтора метра пульсировало от давления. Отец — сжатая, дышащая перегаром гора мышц с тесаком в руке. И Васильев — с прямой спиной, опущенными вдоль тела пустыми руками и абсолютно нечитаемым, мертвым взглядом.

Я вжалась лопатками в жесткую штукатурку стены, не в силах оторвать глаз от этой статики. Мужская иерархия выстраивалась прямо у меня на глазах без единого удара.

Отец сломался первым. Мелкая дрожь прошла по его предплечью. Он с глухим стуком бросил тесак обратно на полку. Ссутулился, разом растеряв весь свой пугающий объем, тяжело осел на табурет и плеснул себе на два пальца водки.

— А теперь слушай внимательно, — Васильев бросил короткий взгляд в мою сторону, проверяя мое состояние, и снова пригвоздил отца к месту. — Раз уж на моем участке образовалась семья с агрессивным алкоголиком, я установлю за тобой надзор. Круглосуточный. Я и участковый.

Отец вскинул голову. Желваки на его лице ходили ходуном, перемалывая задавленную ярость, но он промолчал, сверля психолога исподлобья.

— И если до меня дойдет хоть один звук. Одна жалоба, — Васильев чеканил слова, словно гвозди вколачивал. — От кого угодно. Я выверну тебя наизнанку и вышвырну за периметр. Поверь, власти у меня хватит. И мне плевать на твои бывшие погоны. Понял меня?

Не дожидаясь ответа, психолог шагнул в коридор.

В ту ночь в доме стояла мертвая тишина. Отец больше не издал ни звука. Отправил скулящего под столом второго собутыльника прочь, тяжело поднялся по лестнице и заперся у себя.