Мои шальные дяди

Глава 3

Лето уступило место сырой, пронизывающей до костей осени. Туристический поток иссяк, обрезав наши и без того скудные доходы. Чтобы удержать нас на плаву, мама взяла вторую смену — мыла полы в корпусах моего университета. Васильев помог ей туда устроиться. Я же тащила на себе весь пустой гостевой дом. Между лекциями и стиркой белья времени на сон почти не оставалось.

Но хуже пустых карманов давила социальная изоляция. Соседи переходили на другую сторону улицы, лишь бы с нами не пересекаться. К ноябрю стало очевидно: Иван Петрович не доживет до праздников. Та попойка запустила необратимый процесс, алкоголь добил мотор, и сосед угасал с каждым днем. Наша вина за это висела в доме плотным, невыветриваемым смогом.

К концу месяца зима ударила наотмашь. Местность выцвела до серо-мглистого градиента, солнце скрылось за плотным щитом облаков, а по ночам в окна бились метели.

Отец игнорировал минус на термометре. Он продолжал патрулировать поселок в легкой куртке и надвинутой на брови кепке. Пару раз мы сталкивались плечами в узком коридоре, и меня обжигало. От него исходил неестественный, лихорадочный жар, ткань его одежды нагревалась, как поверхность печи.

С той самой ночи, когда он сцепился с Васильевым, у него появилась новая привычка — ритмичный щелчок складного ножа. Теперь он носил сталь с собой постоянно.

— Четырех пальцев длины достаточно, чтобы достать до сердца, — как-то бросил он, методично вычищая острием грязь из-под ногтей. Лезвие в его руках было в два раза длиннее.

В то утро он предупредил, что вернется к обеду. Слишком рано. Видимо, мороз все-таки вносил коррективы в его маршруты. Я наблюдала сквозь обледеневшее стекло, как он спускается с крыльца. От его корпуса валило густое испарение, смешиваясь с белыми облаками дыхания. Он выплюнул грязное ругательство в лицо ветру и растворился в белой пелене.

Мама ушла на смену. Мои лекции перевели на удаленку из-за карантина, так что я успела выдраить первый этаж и накрыть для отца стол в столовой. Хотелось закончить быстрее и забаррикадироваться у себя наверху.

Резкий звонок в дверь сломал тишину.

Я откинула щеколду. Женщина на пороге выглядела чужеродным элементом в нашей глуши. Мороз выбил на ее высоких скулах жесткий румянец, контрастирующий с фарфоровой бледностью кожи. Резкие порывы ветра трепали жесткие черные пряди, выбившиеся из-под тяжелой меховой шапки. Мочку одного уха оттягивала массивная золотая серьга тонкой ювелирной работы — калач со сканью. Цыганка?

Дорогой меховой полушубок не вязался с подолом длинной юбки, метущим снег. В ее осанке не читалась армейская выправка, но взгляд... Тяжелый, сканирующий, свинцовый. Он цеплял за внутренности и тянул на себя. Точно так же на людей смотрел мой отец.

— Что вам нужно? — спросила я.

Мои глаза автоматически скользнули поверх ее плеча, выискивая на дороге припаркованную машину или хотя бы багаж у ступеней. Чистый снег. Напрасные ожидания.

— Я понимаю, что здесь не ресторан. Гостевой дом, — ее голос звучал приглаженно, с едва уловимым гортанным акцентом. — Чашку чая.

Она стянула кожаную перчатку. В пальцах с безупречным черным глянцем длинных ногтей мелькнула хрустящая зеленая купюра. Не мелкая сдача — серьезный номинал.

Учитывая наши долги и мамины смены со шваброй, гордость давно стала для меня непозволительной роскошью. Бумажка отправилась в карман моего объемного худи. Я кивнула в сторону гостиной.

Женщина проигнорировала вешалку. Прошла в зал прямо в тяжелом меху, будто не собиралась задерживаться, и замерла у сервированного стола.

— Стой, — бросила она мне в спину, когда я уже развернулась к кухне. — Ближе.

Тон не терпел возражений. Я сделала пару шагов назад, чувствуя неприятное покалывание между лопаток. Незнакомка кивнула на отцовский край скатерти: пустая тарелка, граненый стакан, графин.

— Обед для генерала Жела?

Слово щелкнуло в памяти. Жел. На тюркском — ветер.

— Понятия не имею ни о каких генералах, — я скрестила руки на груди, выстраивая барьер. — Стол накрыт для отца. И да, он бывший военный.

Темные глаза женщины сузились. В уголках рта пролегли жесткие складки, обнажая скрытое напряжение.

— Это ничего не меняет, девочка, — она шагнула в мою сторону, заполнив пространство запахом тяжелого, дорогого парфюма и мороза. — Шрам поперек всего горла. Когда пьет — непробиваемый хам. Баб не бьет, но в хорошей драке кулаками работает исправно. А по трезвости молчит, как могильная плита. У твоего отца ведь есть шрам?

Она не спрашивала. Она прибивала фактами.

Я медленно кивнула. Специфический у него круг общения. Странный отец — опасные визитеры.

— Я хочу знать, здесь ли он остановился. И где он сейчас.

— Ушел по маршруту. Обещал быть к обеду, — я все-таки отступила на кухню, чтобы разорвать дистанцию. Щелкнула кнопкой чайника, вскрыла упаковку с заваркой.

— Как часто он уходит?

— Каждый день.

— Когда вернется? — она бесшумно подошла и забрала из моих рук дымящуюся кружку. Черные глянцевые ногти контрастировали с белым фаянсом.

— С минуты на минуту.

Я смотрела, как она делает короткий глоток.

— Уверены, что он будет рад встрече?

Над кромкой кружки я увидела ее глаза. Радужка стала казаться почти черной, зрачки расширились, а в геометрии лица проступило нечто сжатое, как перед броском. Воздух вокруг нее словно наэлектризовался. Мой отец вообще мало кому радовался, а уж ей — тем более.

Но предупреждать его или указывать ей на дверь я не собиралась. Деньги в кармане худи давали мне железобетонное алиби на невмешательство.

Чай остывал в ее кружке. Минутная стрелка на настенных часах отсекала время сухими щелчками, подбираясь к двум часам дня. Осанка гостьи ломала привычную геометрию комнаты. Абсолютная вертикаль позвоночника, развернутый плечевой пояс, ни малейшей попытки опереться на спинку стула. Люди в расслабленном состоянии так не сидят. Эта выверенная статика выдавала постоянную боевую готовность.

Я сделала полшага к выходу, рассчитывая перехватить отца в коридоре.

Тонкий фаянс звякнул о блюдце.

— Стоять.

Короткое слово ударило по ногам, блокируя шаг. Лицевые мышцы женщины дрогнули, сбросив маску светской отстраненности. Под кожей проступила голая, маниакальная угроза. Я отшатнулась, уперевшись лопатками в стену. В следующую секунду фасад вернулся на место. Гостья сделала глоток, прикрыв веки от мнимого удовольствия.

— У меня есть дочь твоего возраста, — ее интонация имитировала дружескую беседу, но слова падали свинцовыми грузами. — Вы все одинаковые. Послушание — вот база. Если бы Жел воспитывал тебя сам, тебе бы не приходилось повторять дважды. У него жесткая дрессура. Он всегда...

Она оставила кружку и подошла к окну. Ткань мехового полушубка зашуршала при движении.

Мой мозг пытался анализировать ее бред. Жел? Ветер? Отец присутствовал в моей жизни до пяти лет. В детских обрывках памяти остались игры в солдатики и совместные разгадывания ребусов. Но того человека больше не существовало — его выжгло изнутри, оставив лишь агрессивную оболочку.

Гостья отступила от подоконника. В ее глазах зажегся нездоровый, пульсирующий азарт.

— Дождались. Сам генерал Жел. Собственной персоной, — она схватила меня за запястье. — Идем. Он обожает эффектные появления. Девушки из торта, все в таком духе...

Ее пальцы сомкнулись на моей коже, как тиски. Она втащила меня в слепую зону за дверной створкой гостиной, перекрывая своим корпусом.

Мой затылок впечатался в обои. Воздух пропитался ее густым парфюмом, сквозь который пробивался острый, кислый запах человеческого адреналина.

Замок ее сумочки щелкнул. Внутри, на гладкой черной подкладке, лежал тактический нож. Компактный, с зазубренным у основания лезвием — идеальная длина, чтобы пройти между ребрами и достать до миокарда. Носок ее сапога отбивал беззвучный ритм по линолеуму. Тремор кистей выдавал предвкушение убийства.

Входная дверь распахнулась. Стук армейских ботинок по доскам, шуршание снимаемой куртки. Отец пересек порог, направляясь прямиком к накрытому столу. Он не сканировал периметр, уверенный, что я налила суп и убралась наверх.

Гостья шагнула из тени.

— Генерал Жел! Сладкий мой.

Рефлексы отца сработали до того, как мозг обработал информацию. Он выбросил тело вперед, прошивая пространство тремя размашистыми шагами для удара, но на середине дистанции мышечный импульс оборвался. Ботинки вмерзли в пол.

Его грудная клетка застыла на полувдохе. Лицевые мышцы парализовало. А через секунду его габариты изменились. Плечевой пояс просел, шея втянулась в ключицы. Из пугающего монолита он превратился в изношенного, загнанного в угол старика. Сдулся, лишившись внутреннего каркаса.

— Не признаешь? Приятель? — в ее тоне зазвенела концентрированная издевка. — Память отшибло, или спирт выжег остатки нейронов?

— Малика, — воздух вышел из его легких с присвистом пробитой шины.