Мои шальные дяди

Глава 4

— Узнал, — выдохнула она с протяжной, почти ласковой интонацией. — Значит, спирт выжег не все нейроны. Паек и пули, которые мы делили, еще помнишь. Мой сладкий Жел... Страшно представить, сколько лет мы не виделись.

Кадык отца дернулся. Мышцы на его шее напряглись, образуя толстые жгуты, но привычной звуковой волны не последовало. Голос дал осечку, прозвучав сипло и надломлено:

— Ты нашла меня. Стоишь здесь. Зачем пришла?

Женщина шагнула в мою сторону. Тонкая рука в черной перчатке метнулась вперед, стальным крюком обхватывая мою шею сзади. Жесткие фаланги сдавили трахею ровно настолько, чтобы сбить мне дыхание, но не сломать хрящ. Я замерла, физически ощущая, как пульс забился прямо под ее большим пальцем.

— Какая прелесть, — проворковала Малика, вжимая меня спиной в свой меховой полушубок. — Дочь. Кто бы мог подумать, Жел. Давай отправим девочку за добавкой к твоему пойлу? Пусть прогуляется, подышит воздухом, пока мы вспомним наше боевое прошлое. М?

Глаза отца сузились до непроницаемых щелей. Он просчитывал варианты. Выпустить меня за периметр дома, где могли стоять ее люди, означало смертный приговор.

— Никуда она не пойдет, — отрезал он, тяжело опираясь кулаками о столешницу. — В доме все есть.

— Тогда тащи, заинька, — Малика разжала хватку. Воздух со свистом ворвался в мои легкие, а на коже остались гореть следы от ее ногтей. — Изучай азы гостеприимства.

Влажный, пробирающий до костей холод подпола ударил по разгоряченному лицу. Я достала с полки стеклянную банку и ледяную бутылку, оставляющую мокрые следы на пальцах.

Когда я вернулась в гостиную, дистанция между ними сократилась до минимума. Их корпуса подались друг к другу над скатертью. Малика так и не сняла свою тяжелую шапку. В густом, прокуренном воздухе висели обрывки неразборчивых, спрессованных фраз. Они не разговаривали — они вели позиционную войну в шепоте.

Я поставила тару на стол. Стекло резко звякнуло о дерево.

— Наверх, — скомандовал отец, не отрывая взгляда от гостьи. И добавил с нажимом: — Дверь в зал не закрывай.

Малика плавно перехватила бутылку за горлышко.

— Будь умницей. Взрослые игры не по твоим зубам.

Я поднялась к себе. Оставила дверь приоткрытой, как было велено. На мониторе ноута светился недописанный курсовик, рядом лежали конспекты — нелепый, картонный реквизит нормальной жизни, который прямо сейчас рассыпался в пыль на фоне того, что сидело на нашей кухне.

Тишина давила на барабанные перепонки. Никаких привычных воплей, звона бьющейся посуды или мата. Только низкий, монотонный вибрационный гул двух голосов, сливающихся с гудением холодильника.

Хронометраж растянулся на сорок минут. А затем этот гул начал ломаться. В звуковой фон вторглись гортанные, режущие слух чужие слова. Тюркский диалект. Градус накалялся, амплитуда звука росла, перерастая в агрессивную акустическую свалку.

Разрядка ударила по перекрытиям дома. Дерево стола внизу жалобно хрустнуло под тяжестью обрушившихся кулаков.

— Нет! — связки отца работали на пределе, выталкивая хриплый, первобытный рев. — Ты оглохла?! Тысячу раз — нет! Хватит!

Короткий провал в тишину разорвал рев отца. Звук шел откуда-то из самой диафрагмы, резонируя в деревянных перекрытиях:

— Нас всех там положат, как свиней! И если до этого дойдет, в расход пойдут все. Я сказал! Мое слово!

Слова перекрыл тяжелый, скрежещущий грохот. Перевернулась мебель. Стекло с брызгами разлетелось по паркету. До этого момента вся агрессия отца варилась в замкнутом контуре его паранойи, но сейчас внизу шел реальный бой. Не потасовка пьяных ублюдков, а жесткий, бесшумный контакт двух натренированных убийц.

Я перемахнула через ступени и застыла на лестничной площадке, вцепившись в перила.

Из дверного проема гостиной выскользнула Малика. Тяжелой шапки на ней уже не было. Растрепанные черные пряди липли к влажному лицу, отливая в свете тусклой лампы нефтяным глянцем. В ее опущенной руке тускло мерцала сталь.

Следом вывалился отец. Ткань на его левом бицепсе потемнела, стремительно впитывая разрастающееся влажное пятно. Правой рукой он сжимал свой складной нож, левой прижимал рану, блокируя кровоток.

Женщина круто развернулась на пятках. Короткий замах — и лезвие с характерным свистом рассекло воздух, целясь ему в корпус. Отец ушел с линии атаки с пугающей для его габаритов скоростью. Уклонился с грацией тяжелого хищника, даже не изменившись в лице. Дистанция не позволяла ему достать ее в ответ, но в его позе читалось однозначное: если она сделает еще шаг вперед, он вскроет ей горло.

Малика просчитала это за долю секунды. Распахнула входную дверь и вывалилась в ледяную ночь.

Отец не двинулся следом. С глухим лязгом провернул замок, отсекая периметр, и тяжело поднял голову. Наши взгляды встретились. Я стояла на ступенях, парализованная выбросом адреналина в кровь.

— Не дергайся, — бросил он. Лицо оставалось каменным. — Эта сука сюда не сунется. Будет гнать до самой границы без остановок. Неси еще выпить.

Я спустилась на первый этаж, стараясь не смотреть на кровь, капающую с его пальцев на половики. Взгляд автоматически мазнул по обледеневшему окну. На белом фоне едва различимо мелькал темный силуэт — женщина двигалась в сторону леса не бегом, а быстрым, экономичным армейским шагом, явно не собираясь замерзать.

— Живее! — его голос сорвался на хрип. Он покачнулся, потеряв равновесие на секунду. — Неси, я сказал!

В погребе пахло сырой землей и гнилой картошкой. Я нащупала ледяное стекло бутылки и прижалась спиной к стеллажу. Легкие горели. Потребовалось полторы минуты, чтобы заставить пульс спуститься из глотки обратно в грудь.

Когда я поднялась по деревянным ступеням назад, из гостиной снова донесся звук. Тяжелый, влажный шлепок падающего тела, за которым последовал скрип сдвинутого стола.

В ту же секунду входная дверь дернулась. Я замерла, судорожно сжимая горлышко бутылки, готовая к тому, что Малика вернулась добить цель. Но в коридор, стряхивая снег, ввалилась мама.

Мы пересеклись взглядами, и она, считав мое лицо, бросилась в зал. Отец лежал на боку, подмяв под себя край ковра.

Мама издала тонкий, вибрирующий звук, похожий на скулеж.

— Он дышит, — оборвала я ее, ставя бутылку на стол. — Живой.

Его грудная клетка тяжело вздымалась. Лицо приобрело нездоровый, багрово-синюшный оттенок, глаза закатились, оставляя узкие полоски белков. С трудом, скользя подошвами по паркету, мы вдвоем дотащили его стокилограммовую тушу до ближайшей гостевой спальни и свалили на матрас.

— Нужен врач. Звони в скорую, Буяна, — маму трясло, она металась по комнате, пока я пыталась разорвать пропитанную кровью ткань на его предплечье.

— Нет, — она сама же перебила себя, вцепившись пальцами в волосы. — Скорая — это протокол. Ножевое ранение, полиция, уголовное дело. Нас тут с землей сровняют.

— У него артерия не задета, но кровит сильно, — я бросила лоскут ткани. — Мне нужен жгут или бинт.

Она сфокусировалась. Старая медсестринская выучка перекрыла панику. Метнулась за аптечкой.

— Звони Андрею, — приказала она, разрывая упаковку бинта зубами. — Только ему.

Васильев ответил после первого гудка. Сказал, что ужинал в поселке у знакомых и будет через десять минут.

— Как нам поможет психолог? — спросила я, наблюдая, как мама заливает рану антисептиком.

— В молодости он работал полевым хирургом. Он справится.

Я нахмурилась:

— В молодости? Ему на вид от силы тридцать.

Мама подняла на меня тяжелый, нечитаемый взгляд:

— Это тебе так кажется, Буяна.

Васильев вошел в дом ровно через десять минут. Вместе с ним в комнату проникла абсолютно иная энергетика — холодная, структурная, подавляющая любой хаос. Он скинул куртку и подошел к кровати, не обращая внимания на мамины причитания.

— Помоги, Христом богом молю. Я края стянула, но тут шить надо, — бормотала она.

Если Васильев и умел транслировать психологическую эмпатию на приемах, в этой спальне он ее отключил за ненадобностью.

— Лариса, выдохни, — тон был ровным, хирургическим. — Это просто глубокий порез. Фасции целы. Крови много, потому что его печень убита алкоголем, свертываемость нулевая. Он перебрал, а не истек кровью.

Он повернулся к ней, оттесняя от кровати.

— Займись делом. Принеси кипяток и таз. А мне поможет Буяна. Верно?

Я кивнула, глядя на его руки. У него были пальцы человека, который точно знает, где резать, а где зашивать.

Мама скрылась в коридоре, а я отправилась за водой.

Когда я вернулась с полным тазом, Васильев уже срезал остатки пропитанной кровью футболки. Я поставила емкость на пол и замерла, не в силах отвести взгляд от его грудной клетки и плеч.

Татуировки. Кожа была плотно, слоем за слоем забита синей тушью. И ни одна из этих линий не имела отношения к элитным военным подразделениям. Гротескные оскалы черепов, русалки с неестественными пропорциями, перевернутые кресты и криминальные перстни. От этого визуального ряда воздух в спальне стал казаться тяжелым и затхлым. Мой мозг складывал пазл: он не был героем горячих точек. Он был частью криминального мира, жестокого и грязного.

Я скосила глаза на Васильева. Психолог внимательно изучал рисунки на теле пациента. В его холодном, сканирующем взгляде читалось абсолютное понимание того, кем на самом деле является мой отец.

— Крови не боишься, Буяна? — спросил он, не поднимая головы.

— Нет.

Мы промыли рану. Пальцы Васильева двигались с хирургической точностью — ни одного лишнего движения. Он наложил швы, с хрустом отломил головку ампулы с просроченным димедролом и ввел иглу в плечо отца.

Боль или химический ожог пробили алкогольную кому. Глаза отца распахнулись. Белки были залиты красной капиллярной сеткой.

— Где эта тварь?! — его хрип резанул по барабанным перепонкам. Лицо налилось темной кровью. — Убью!

Он дернулся, пытаясь встать. Васильев даже не изменил позы. Он просто положил широкую ладонь на здоровое плечо отца и надавил. В этом будничном жесте крылась такая непреодолимая, бетонная сила, что стокилограммовый мужчина с глухим стуком впечатался лопатками обратно в матрас.

— Никакой твари здесь нет. Кроме той, что сейчас лежит под моей рукой, — произнес Васильев. Без срывов. Без изменения тембра. Абсолютный контроль. — Повторяю для контуженных: еще одна такая доза, и следующего раза не будет. Скажи спасибо жене и дочери. Ты их ничем не заслужил.

— Тварь... она... — хватка психолога не ослабевала, и отец начал сдавать. Мышечный тонус падал с каждым произнесенным слогом, пока димедрол утягивал его в медикаментозный провал.

В дверях появилась мама. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Васильев посмотрел на нее, и я отчетливо поняла: он искренне не осознает природу ее слез. Для него на этой кровати лежал кусок отработанного биоматериала, не заслуживающий и капли эмпатии.

— Он будет жить? — выдавила мама, ломая пальцы.

— Будет, — Васильев вытер руки о полотенце. — Если просохнет. Но скорее ад замерзнет, чем это случится. Снотворного хватит на сутки. У него признаки разложения печени уже на лице написаны. Думай о дочери, Лариса. Ему осталось недолго.