Исповедь Эскортницы

Глава 4

Четыре года назад мне было девятнадцать, и в моей голове был идеальный мир. Я тогда была не Никой — я была Верой. Наивной, доверчивой, с распахнутыми глазами и верой в то, что любовь способна исправить любые шероховатости характера. Я любила Макса уже два года, и когда мы съехались, казалось, что это начало самой счастливой главы в жизни.

Но через три месяца картинка начала трескаться. Он стал другим: вечно дерганым, замкнутым, с глазами, которые смотрели сквозь меня, словно я была лишь мебелью в этой съемной квартире. Я заходила на кухню, стараясь быть тише мыши, чтобы не спровоцировать его на очередной всплеск ярости. Он мог часами молчать, а потом сорваться из-за немытой чашки или того, что я слишком громко дышу.

Тогда я думала, что у него сложный период. В моей голове созрел план: я буду для него опорой. Я варила кофе по утрам, стараясь не задавать лишних вопросов, терпела его едкие замечания и то, как он отталкивал мою руку, когда я пыталась его обнять. Мне казалось, что если я буду чуть ласковее, чуть послушнее, он снова станет тем Максом, который носил меня на руках в начале отношений.

Я была слепа, как котенок. Я не видела, что он перестал меня уважать задолго до того, как стал вести себя отвратительно. Я не понимала, что дело не в проблемах на работе или кризисе, а в том, что он просто нашел во мне удобную мишень для выплеска своей гнили.

Каждый вечер я ждала его с замиранием сердца, надеясь, что именно сегодня маска спадет. Я была готова прощать любую выходку. Сейчас, оглядываясь назад, я с содроганием вспоминаю эту девушку. Она смотрела на него с такой преданностью, что мне хочется её встряхнуть. Она не видела, что он разрушает её по крупицам, а она сама подает ему кирпичи.

Тогда я считала свои унижения жертвенностью ради любви. Я не видела его истинного лица за пеленой своей влюбленности. Я была в плену иллюзии, которую сама же и построила, не замечая, как из хрупкой, нежной Веры, умеющей верить в добро, во мне начинает зарождаться что-то холодное и жесткое. То самое «что-то», которое спустя годы станет моей броней и позволит мне выживать в мире, где такие, как Макс, чувствуют себя хозяевами жизни. Тогда я ещё не знала, что та Вера умрет, чтобы на её месте родилась та, что будет смотреть на мужчин вроде Александра без тени страха и сомнения.

Все началось с короткого вскрика в тишине комнаты. Макс ударил меня — не с размаха, а резкой, сухой пощечиной, от которой голова дернулась в сторону, а на щеке мгновенно вспыхнул жар. Я замерла, ошеломленная не столько болью, сколько осознанием: человек, которого я любила, только что переступил черту, которую раньше боялся даже очертить.

Я попыталась что-то сказать, оправдать его, ухватиться за привычную иллюзию, но в его глазах больше не было ни капли прежнего тепла. Там была лишь холодная, пустая жажда власти. Он не слушал. Он повалил меня на кровать, и в тот момент я поняла, что все мои попытки сохранить любовь были лишь приглашением для этого произвола.

То, что произошло дальше, не имело ничего общего с близостью. Это было методичное, жестокое разрушение моего мира. Он действовал так, будто мое тело больше не принадлежало мне, подавляя каждое сопротивление, каждый мой всхлип, пока я не перестала бороться, просто закрыв глаза и уйдя глубоко внутрь себя. Это был не акт страсти — это была демонстрация того, что я полностью в его власти.

Когда он закончил и тяжело отвалился в сторону, в комнате повисла тишина, которая была страшнее любого крика. Я смотрела в потолок, чувствуя холод собственной кожи и пульсирующую боль во всем теле. Это был не просто конец вечера.

Тот первый удар и последующее насилие стали фундаментом ада, в котором мне предстояло прожить следующие несколько месяцев. Я еще не знала, что это путь через полное уничтожение личности, через потерю себя, чтобы однажды, пройдя сквозь эту тьму, я могла восстать из пепла той наивной девятнадцатилетней девочки, которая навсегда осталась лежать на этом холодном полу.

Утро после той ночи принесло мне только тошноту и тишину. Макс проснулся раньше. Он принес мне воды и кофе, его глаза были влажными, голос — тихим, как шепот исповедника. Он клялся, что это был срыв, что он не соображал, что делает, и больше это никогда не повторится. Я смотрела на его руки, которые еще вчера причиняли мне боль, и — Господи, до чего же я была жалкой — я поверила. Я хотела верить, что это был лишь страшный сон.

Он врал. Уже через две недели всё повторилось, только с еще большей жестокостью. Следующие три месяца я жила в аду, где каждый день мог обернуться побоями. Я превратилась в тень: молчаливую, дерганую, вечно ожидающую удара. Я терпела, потому что не знала, куда идти, и потому что все еще теплилась надежда, что мое терпение его изменит.

Финал наступил неожиданно. Он пришел не один. В квартире пахло перегаром и чем-то острым, химическим — они были в невменяемом состоянии, под чем-то тяжелым. Трое. Один из них — Макс — стоял в стороне и безучастно наблюдал за тем, как двое других валили меня на пол.

Я кричала, пыталась царапаться, бить ногами, как-то вырваться, но это было бесполезно. Они не жалели меня — в их глазах было пусто. Я чувствовала себя куском мяса, который делили между собой звери. Мой единственный шанс был в том, чтобы умереть прямо там, но сознание отказывало, выкидывая меня из реальности. Я помню только треск рвущейся одежды, тяжесть чужих тел и запах пота, смешанный с алкоголем.

В какой-то момент я просто перестала сопротивляться и отключилась — не от желания, а от того, что организм выключился, чтобы не сойти с ума от происходящего. Я помню, как кто-то из них сказал: «Кажется, она сдохла». Наступила тишина, прерываемая их паническим шепотом.

Они не стали вызывать скорую — они испугались тюрьмы. Меня завернули в грязный плед, вынесли в машину, как мусорный мешок. Я помню только тряску в багажнике и холодный ночной воздух, когда меня просто выбросили из машины в каком-то чужом, безлюдном дворе. Они уехали, оставив меня лежать на сыром асфальте под дождем. Я была сломлена, раздавлена, в крови и невыносимой боли, глядя в безразличное ночное небо. Именно там, в той грязи, Вера умерла окончательно. А когда я пришла в себя в больнице спустя двое суток, на свет родилась Ника — холодная, расчетливая и абсолютно безжалостная.

Я открыла глаза, и первым, что увидела, было небо — мутное, серое, затянутое низкими тучами. Тело пронзила такая острая боль, что я не смогла даже вскрикнуть, лишь судорожно вдохнула воздух, наполненный запахом сырости и бензина. Я лежала в грязи, в тесной подворотне.

Над самой моей головой, присев на корточки, замер мужчина. Высокий, с мощными плечами, темными волосами, красивый в своей суровости. Он смотрел на меня пристально и тяжело, словно взвешивал на невидимых весах, стоит ли я того, чтобы тратить на меня время.

— Жива? — голос его был низким и сухим, абсолютно лишенным жалости.

Я попыталась повернуть голову, но мышцы отозвались спазмом. Слова вырывались с трудом, хрипло, сквозь разбитые губы.

— К сожалению… да, — прошептала я. — Помогите мне.

Он даже не дрогнул. Лишь чуть сузил глаза, изучая мое лицо, изуродованное синяками и кровью.

— Чего ты хочешь больше: просто выжить или мести? — спросил он прямо, без предисловий, будто задавал вопрос о стоимости товара на рынке.

Внутри меня, несмотря на физический ад, холодным пламенем вспыхнуло одно слово. Я не думала о безопасности, не думала о будущем.

— Мести, — мой голос обрел неожиданную твердость. — Я хочу, чтобы они сдохли. Чтобы они жалели о каждом дне своей жизни.

Он слегка наклонился ближе, его пронзительный взгляд казался острее скальпеля.

— На что ты готова ради этого?

Я видела его лицо — серьезное, волевое, — и понимала, что этот человек не играет. Он предлагал сделку, от которой не отказываются, даже если цена — твоя душа.

— На все, — выдохнула я.

— Согласна работать на меня и делать всё, что я прикажу? — он выдержал короткую паузу, давая мне осознать каждое слово. — За это я дам тебе месть, защиту и перспективы. У тебя будет всё, о чем ты даже не смела мечтать. Но ты больше не будешь принадлежать себе. Ты согласна?

Я не раздумывала ни секунды. В тот момент мне было плевать, что будет потом. Моя прошлая жизнь превратилась в пепел, а жажда расплаты была единственным, что заставляло меня дышать.

— Да… согласна, — прохрипела я.

Он едва заметно кивнул, словно принял мой ответ как подписанный контракт, а затем тьма снова обрушилась на меня, на этот раз навсегда стирая ту наивную девочку, которой я была. Тем утром в той подворотне я продала свою свободу, не подозревая, насколько высокой окажется цена в конце этого пути.

Когда меня выписали, мир казался чужим, выцветшим, словно старая фотография. Две недели в больничной палате превратились в бесконечный процесс пересборки самой себя. Вера умерла в том дворе, оставив после себя лишь оболочку, в которую я решила вдохнуть новую жизнь. Я выбрала имя Ника. Вероника — полное, резкое, без той мягкости, что была в старом имени. Я больше не хотела, чтобы меня когда-либо звали Верой. Это имя принадлежало слабой, слепой дуре, которую уничтожили собственные иллюзии.

У ворот больницы стоял черный седан. Я замерла, когда из-за руля вышел он. Тот самый шатен из подворотни. В памяти всплывали фрагменты: холодный асфальт, запах грязи, его пронзительный взгляд. Я до последнего надеялась, что это был бред умирающего мозга, лихорадочный сон. Но он был здесь. Настоящий.

Кот — так он представился, когда я села в машину. Его движения были скупыми, взгляд — тяжелым, будто у хищника, который давно выучил все повадки людей.

Он посмотрел на меня через зеркало заднего вида, и его глаза, казалось, видели все мои шрамы — и внешние, и те, что внутри.

— Не передумала? — спросил он ровно, будто погоду обсуждал. — Насчет мести.

Я отрицательно покачала головой, сжав кулаки. В ответ он просто завел мотор.

— Больше ты о них не услышишь. Они будут сильно страдать, — бросил он, не оборачиваясь.

Он сдержал слово. Я больше никогда не видела Макса и его дружков. Не знала, где они и что с ними стало, но по тому, как спокойно Кот об этом говорил, я понимала: он решил эту проблему.

Первые недели работы стали для меня ударом. Когда я поняла, в чем конкретно будет заключаться моя работа, внутри у меня все похолодело. Я должна была стать идеальным инструментом, тем, кто проникает в закрытые двери, кто видит то, что скрыто за парадными фасадами бизнес-империй, тем, кто умеет играть чувствами других людей для нужд Кота. Это было грязно, опасно и требовало полной эмоциональной отстраненности.

Я помню, как впервые сидела в его кабинете, слушая его требования. Кот был жестким и сухим. Без лишних слов, без похвалы. Он не просил — он ставил задачи, которые казались невыполнимыми.

— Здесь нет места твоим эмоциям, — говорил он, выкуривая сигарету и глядя на меня холодным, оценивающим взглядом. — Ты либо справляешься, либо ты обуза. Обузы мне не нужны.

Я привыкла. В моем словаре исчезли понятия «жалость к себе» и «сочувствие». Я держала слово, данное в той подворотне. Я выполняла каждый приказ, оттачивала навыки, училась быть невидимой или, наоборот, быть именно тем, кого от меня ждали в текущем сценарии. Кот, при всей своей требовательности и временами пугающей суровости, никогда не нарушал условий сделки. Он дал мне защиту — ту самую, которой я была лишена, дал доступ к ресурсам, о которых вчерашняя девятнадцатилетняя Вера даже помыслить не могла.

Он учил меня выживать, делать ставку только на разум и хладнокровие. И если он был моим хозяином, то я стала его самым эффективным, самым острым оружием. Я превратилась в ту, кто смотрит на этот мир глазами, лишенными розовых очков, — в ту самую Нику, которая знала цену всему: словам, телам и клятвам.