Григорий:
Минск встретил меня липким, серым туманом и запахом дешевого табака, который, казалось, пропитал стены этой конуры на окраине. Я сидел у окна, глядя на пустую улицу, и чувствовал, как внутри меня медленно, но верно закипает черная, маслянистая ярость. Она не была похожа на ту вспыльчивую злобу, что я испытывал раньше. Нет, это было нечто иное — концентрированный яд, настоявшийся на пяти годах унижений, бегства и нищеты.
На столе передо мной стояла початая бутылка дешевой водки — я, Григорий Рязанцев, когда-то ценивший только «Маккаллан» тридцатилетней выдержки, теперь заливал глотку этим дерьмом. Рядом лежал старый, потертый смартфон и несколько обойм к «Стечкину». Мои руки не дрожали. Они были сухими и жесткими, как старые ветки.
Весь мой мир рухнул. И это слово — «рухнул» —
