Грешный брак с врагом моего жениха

Тень под бронёй

POV Эллисон

Возвращение из отеля «Metropol» напоминало поездку в катафалке.

В салоне лимузина царила оглушающая, давящая тишина. Вспышки фотокамер остались позади, и маски, которые мы так аккуратно носили на глазах у публики, были сброшены. Маркус сидел у окна, отвернувшись от меня. Его профиль в полумраке казался высеченным из темного гранита — суровый, застывший, бескомпромиссный.

Я смотрела на свои руки, на которых все еще сохранялось фантомное чувство тепла его пальцев. Как же жутко было осознавать, что этот человек способно так виртуозно изображать любовь, питая ко мне лишь глухую презрительную ярость!

Когда тяжелые двери пентхауса за нами заперлись, Маркус не стал снимать смокинг. Он сразу прошел к панорамному окну в гостиной, налил себе полный стакан виски и сделал большой, тяжелый глоток, разглядывая огни ночного города.

Я не ушла в свою спальню. Ярость, закипевшая во мне еще во время бала, требовала выхода.

— Наслаждаешься спектаклем, Вэйн? — тихо, с вызовом выдохнула я, сбрасывая туфли на каблуках прямо у дивана и подступая к нему.

Маркус даже не обернулся. Лишь едва заметно сжал стакан в кулаке.

— Я сделал то, что требовал контракт, — его голос прозвучал глухо, без единой эмоции. — Мы дали прессе то, за чем они пришли. Вопросов больше нет.

— Вопросов нет?! — я хохотнула — горько, надрывно. — У прессы, может, и нет! А у меня их миллион! До каких пор ты будешь играть роль судии и палача, Маркус?! Ты выслушал лживую змею, посмотрел на сфабрикованные бумажки и мгновенно вынес мне приговор! Без суда, без права на защиту!

— Твоя «защита» — это пустые слова, Эллисон, — он медленно повернулся ко мне.

В полумраке его глаза казались черными провалами. Лицо было бледным, под глазами залегли темные тени. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел исчерпанным, будто за эти три дня выгорел изнутри.

— Бумаги не лгут, — повторил он отчеканенную формулу, но в его голосе впервые прорезалась острая, едва сдерживаемая хрипота. — Печати клиники настоящие. Выписки со счетов настоящие. Ты продавала чертежи Вэнсу, а потом залечивала синяки от его рук и продолжала спать с ним!

— Да не спала я с ним! — закричала я, окончательно потеряв контроль над собой. Слезы обиды и гнева брызнули из глаз, но я даже не стала их вытирать. — Я ни с кем не спала, черт тебя дери! Я была невинна, когда переступила порог этого дома!

Слово «невинна» взорвалось в тишине гостиной, подобно детонатору.

Маркус замер. Его рука со стаканом застыла на полпути к губам. На секунду в его глазах вспыхнуло такое дикое, оглушенное изумление, что он даже забыл сделать вдох. Но уже через мгновение на его лицо вернулась прежняя, еще более жесткая и ядовитая маска.

— Перестань, — выцедил он сквозь зубы, но его голос слегка качнулся. — Хватит строить из себя святую. Ты четыре года жила с Кристианом. Ты была обручена с ним! Ты хочешь, чтобы я поверил, что за четыре года…

— Да! — Я шаг за шагом подошла к нему вплотную, не боясь его мощи, не боясь его ледяной ауры. — Да, Маркус! Поверь или проверь — мне уже все равно! Кристиан был трусливым эгоистом, который берег меня «для брака», а сам тайно трахал Оливию! А я верила ему, как дура! Я хранила себя для человека, который в итоге украл мой проект и растоптал мое имя!

Маркус смотрел на меня сверху вниз, тяжело и рвано дыша. На его скулах с такой силой ходили желваки, будто он перемалывал собственные зубы.

— А когда ты принес меня в спальню… — продолжала я, глотая обжигающие слезы и с вызовом глядя в его стальные глаза. — Когда ты касался меня… я заплакала не потому, что Кристиан причинил мне боль в прошлом! А потому что ты был ПЕРВЫМ мужчиной, который лежал на мне! Я испугалась собственной беспомощности перед тобой! Я испугалась, что ты поймешь, насколько я неопытна!

Каждое мое слово падало между нами, как тяжелый, раскаленный камень.

Маркус медленно опустил стакан на столик. Его пальцы заметно подрагивали. Он смотрел на мое пылающее от гнева лицо, на слезы, капающие на черное бархатное платье, и в глубине его зрачков происходил сокрушительный, тектонический сдвиг.

Броня, которую он так тщательно выстраивал эти три дня, дала глубокую, трещащую трещину.

Он не был глуп. Он был гениальным аналитиком. И прямо сейчас в его голове сложнейшая мозаика из моих реакций, моих диких страхов, моей дрожи от его простых прикосновений и отчаянного крика правды сложилась в единственно верную картину.

Он понял.

Боже, он действительно всё понял.

Бумаги Оливии были фальшивкой. А он — великий Маркус Вэйн, привыкший просчитывать людей на десять шагов вперед — поверил подделке и собственными руками уничтожил единственную женщину, которая доверилась ему.

— Эллисон… — его голос прозвучал тихо, сорванным, неродным шепотом.

Он сделал шаг ко мне, подняв руку, чтобы прикоснуться к моей щеке, чтобы стереть слезу. На его лице впервые за все время проступила не холодная ярость, а настоящая, концентрированная, живая мука. Он страдала. Страдал от осознания того, какую чудовищную, непростительную ошибку совершил.

Но я отшатнулась от его руки, словно от удара.

— Не трогай меня, — отчеканила я, заставляя свой голос звучать холодно как лед. — Ты хотел «чистый расчет»? Ты его получил. Ты отказался верить мне. Ты назвал меня продажной дрянью.

— Эллисон, послушай… — он подался вперед, и в его глазах вспыхнула такая отчаянная, молящая буря, какой я никогда не видела у этого доминантного гиганта.

— Нет, Маркус, — перебила я, выпрямляя спину и сглатывая слезы. — Теперь слушать буду я. Контракт остается в силе. Я буду отыгрывать миссис Вэйн перед камерами. Но в этом доме ты для меня больше никто.

Я круто повернулась и пошла к своей спальне.

— Эллисон! — окликнул он меня в спину. В его голосе звенела настоящая боль.

Я не обернулась. Дверь спали закрылась с сухим щелчком замка.

Я прислонилась спиной к деревянной панели, слушая, как в гостиной со сглухим звоном разбился о стену хрустальный стакан. Маркус Вэйн впервые в жизни проиграл самому себе. И эта победа отдавала для меня вкусом пепла, но я знала: теперь правила игры устанавливаю я.