«Формула твоей страсти»

Защитная оболочка

В моей небольшой гостиной пахло остывшей пиццей и дешёвым, но приятным на вкус красным вином. Хейли развалилась на диване, закинув ноги на журнальный столик, и внимательно следила за тем, как я наливаю вторую порцию в бокалы.

— Знаешь, — она сделала глоток, прищурив глаза, — я смотрю на тебя и думаю: ты когда-нибудь вообще спишь? Или ты существуешь исключительно на кофеине, желании спасти мир и чистом упрямстве?

Я устало опустилась в кресло напротив, чувствуя, как напряжение, копившееся в мышцах весь день, наконец начинает медленно отпускать.

— Работа — это не просто способ занять руки, Хейли. Это единственное, где я чувствую, что действительно что-то значу, — я коротко улыбнулась. — Понимаешь, в детстве, когда я осталась совсем одна, я часто думала о том, что люди хрупкие. Что одно неверное движение, одна болезнь, одна авария — и всё, тебя нет. Я хочу создать что-то такое, что позволит людям жить дольше. Хочу оставить след. Лекарства, которые я разрабатываю, могут помочь тысячам. Разве это не стоит того, чтобы лишний раз не выспаться?

Хейли тяжело вздохнула, поставив бокал на стол. — Элис, ты потрясающий человек. Ты гений, я серьёзно. Но ты же превращаешь свою жизнь в бесконечный забег по кругу. Посмотри на себя! Ты вся погружена в пробирки, формулы, отчёты. А где ты сама? Где та Элис, которая умела не только считать химические реакции, но и наслаждаться моментом?

Я невольно отвела взгляд. Мы часто спорили об этом. Хейли всегда была моей противоположностью — яркая, импульсивная, живущая эмоциями.

— Я не против удовольствий, — тихо ответила я. — Но я привыкла к порядку. К предсказуемости.

— Предсказуемости? — Хейли рассмеялась. — Слушай, а ты помнишь, как мы года три назад завалились в тот ночной клуб? Когда ты была после защиты диплома, выпила лишнего и внезапно превратилась в машину для убийств?

Я прыснула со смеху, закрыв лицо руками. — О господи, даже не напоминай.

— Как я могу забыть! — Хейли продолжала смеяться. — К нам прицепились те два амбала, помнишь? Я тогда реально испугалась, думала, сейчас нас просто вышвырнут оттуда. А ты — тихая, забитая Элис Стоун — внезапно выпрямилась, увернулась от захвата и так приложила одного из них локтем в челюсть, что он осел, как мешок с картошкой! А потом ещё и второго «успокоила» приёмом, который даже в кино не всегда показывают. Ты тогда занималась боевыми искусствами, и, боже, ты была чертовски хороша!

— Это было чистое везение и алкоголь в крови, — оправдывалась я, хотя в душе приятно грело воспоминание о том чувстве контроля, которое тогда охватило меня. — Я просто знала базу. Это не значит, что я могу постоять за себя в реальной жизни. Ты же знаешь, я всё равно остаюсь мягкой. Я не люблю конфликты.

— В том-то и дело! — Хейли подалась вперёд, её голос стал серьёзнее. — Ты в себе это подавляешь. Ты умеешь быть сильной, но добровольно надеваешь на себя маску «серой мышки». Посмотри на себя сейчас!

Она обвела рукой мою фигуру. На мне был огромный, бесформенный балахон, который я купила в отделе для мужчин — потому что так удобнее, потому что так никто не видит линии тела.

— Ты выглядишь потрясающе, Элис. У тебя тонкая талия, длинные ноги, лицо, которое при минимуме косметики светится, а ты что делаешь? Прячешь всё это под тряпками! Завязываешь свои роскошные светлые волосы в тугой, нелепый хвост, будто боишься, что кто-то заметит, насколько ты красивая. Ты же прячешься от мира! Если бы ты поменяла стиль, если бы хоть раз позволила себе быть женщиной, а не научным аппаратом — все мужики в этом городе валялись бы у твоих ног. А ты просто хочешь стать невидимой.

Я молчала, глядя на свои руки. Да, Хейли была права. Я ненавижу лишнее внимание. Я ненавижу, когда на меня смотрят — оценивающе, жадно или с пренебрежением.

— Это моя защитная оболочка, Хейли, — наконец произнесла я, чувствуя, как внутри ворочается старое, колючее чувство, знакомое ещё с тех времён, когда я жила в детдоме. — Я к этому привыкла. Если ты не выделяешься, тебя не трогают. Если ты не показываешь свою суть, никто не сможет причинить тебе боль. Внимание — это всегда риск. Я не хочу лишних взглядов, не хочу, чтобы кто-то вторгался в моё пространство. Мне комфортно в своей броне.

Хейли вздохнула и откинулась на спинку дивана, покачав головой. — Ты просто непробиваемая. Иногда мне хочется тебя потрясти, чтобы ты осознала, насколько ограничиваешь себя сама. Элис, тебе нужны эмоции! Живые, настоящие. Влюбись, сходи на свидание! Прыгни с парашютом, запишись на экстремальное вождение — да что угодно, лишь бы почувствовать, что ты живёшь, а не просто существуешь в лаборатории. Жизнь — это не только достижение целей. Это хаос, риск, адреналин.

— Может быть, когда-нибудь, — уклончиво ответила я, переводя тему. — Давай еще вина?

Мы болтали ещё около часа. Хейли пыталась вытащить меня на прогулки, убеждала, что нужно сменить имидж, рассказывала истории о своих нелепых свиданиях. Я слушала её, смеялась, но где-то в глубине души понимала: она хочет для меня «нормальной» жизни, но не понимает, что для меня эта нормальная жизнь — это тишина и работа.

Когда она, наконец, засобиралась домой, я проводила её до двери. — Пообещай, что на выходных мы сходим в нормальное место, без пробирок и формул, — сказала она, обнимая меня на прощание.

— Обещаю, — улыбнулась я.

Закрыв за ней дверь, я почувствовала, как дом наполнился густой, осязаемой тишиной. Я поставила будильник на шесть утра — завтра нужно было успеть просмотреть отчёт по результатам испытаний препарата до того, как придёт Кларк.

Сделав все вечерние ритуалы, я залезла под тёплое, мягкое одеяло. Сон пришёл почти сразу. Но это был не тот глубокий, спокойный сон, к которому я привыкла. Сквозь полудрему я ощущала странное беспокойство.

Сначала мне снилось что-то привычное — лаборатория, графики, работа. Но потом картинка начала искажаться. Острый, колючий холод начал просачиваться в мой сон, вытесняя тепло одеяла. Я почувствовала, как мёрзнут кончики пальцев.

Я попыталась укрыться плотнее, но стало только хуже. Холод перестал быть метафорой — он стал абсолютным, кусачим, пробирающим до костей. Сквозь сон я услышала странный звук. Стук-стук-стук. Это не была дверь. Это были мои собственные зубы, которые начали выбивать дробь от невыносимого холода.

Я резко распахнула глаза, но в комнате было слишком темно. Я была у себя дома, в своей кровати, но чувствовала себя так, будто лежу на голом льду посреди открытого поля. Зубы продолжали стучать, и я не могла их остановить.

Я потянулась к тумбочке, чтобы включить лампу, но моя рука… моя рука двигалась так, будто в воздухе было сопротивление, как под водой.

— Что… — голос сорвался с губ, но звука почти не было.

Я снова закрыла глаза, пытаясь отогнать это наваждение. «Это просто кошмар, Элис. Просто переутомление. Сейчас ты откроешь глаза, и всё пройдёт».

Но когда я снова открыла их, комната вокруг меня исчезла. Не было ни уютного одеяла, ни стен моей спальни. Была только тьма, ледяной ветер, от которого перехватывало дыхание, и запах, который я никогда раньше не чувствовала, но почему-то узнала мгновенно: озон и холодное, тяжёлое железо.

Я лежала на чем-то твёрдом и ледяном. Зубы продолжали стучать с такой силой, что, казалось, вот-вот треснут. Я попыталась сжаться в комок, но тело не слушалось.

Холод пробрался под кожу, скручивая внутренности в тугой узел. Зубы сошлись с такой силой, что челюсть пронзила острая боль. Я открыла глаза. Темнота была почти полной, лишь где-то высоко впереди пробивался тусклый, серовато-голубой свет. Я лежала на сланцевой крошке, острой и жёсткой. Поднявшись на локтях, я тут же вжала голову в плечи — стены свода нависали надо мной, сдавливая грудь.

Это не была моя спальня.

Снаружи, за узким входом в пещеру, бушевала стихия. Слышался гул, переходящий в низкий, утробный вой — снежная буря, способная стереть с лица земли всё живое. Ветер рвал вход в пещеру, швыряя внутрь ледяную пыль. Я втянула носом воздух: озон, холодный камень и запах застоялой сырости.

Тело била крупная дрожь. Я попыталась сгруппироваться, обхватив плечи руками, но пальцы не слушались, онемевшие от холода. Одежда — тонкая пижама — не давала никакой защиты.

Я замерла, пытаясь выровнять дыхание, чтобы не закричать от ужаса, который подступал к горлу тяжёлым комом. Где я? Как я здесь оказалась?

И в этот момент, когда тишина пещеры, казалось, стала абсолютной, я услышала это.

Сначала — шорох камней за спиной. Кто-то или что-то пошевелилось в глубине свода. А следом — прерывистый, свистящий хрип. Это не было дыхание человека. Звук напоминал предсмертный стон крупного, раненого зверя, мучительно пытающегося втянуть в лёгкие воздух.

Я перестала дышать. Кровь отлила от лица, а в ушах запульсировала собственная кровь. Я боялась даже повернуть голову, чувствуя, как ледяной пот течёт по позвоночнику. Шевеление повторилось — ближе, отчётливее, сопровождаясь сухим скрежетом по камню.

Кто-то был в этой пещере вместе со мной. И, судя по звукам, он умирал.