Не буди во мне Зверя

Глава 2

Марсель

Я смотрел сквозь бокал виски, наблюдая за гостями, но взгляд раз за разом соскальзывал к ней. Агата. Моя новоиспеченная жена.

Весь этот фарс вызывал лишь глухое, тягучее раздражение. Восемь лет назад, когда отец поставил меня перед фактом — «Марсель, это слияние, ты женишься на дочери такого-то», — я чуть не разнес его кабинет. Я был восемнадцатилетним парнем, уверенным, что сам распоряжаюсь своей жизнью, а меня продали как актив, чтобы укрепить империю. Я презирал этот брак, презирал её отца за его дешевые трюки, и больше всего меня бесила эта девчонка —мелкая и глупая.

Я помню, как она начала появляться в моем зале шесть лет назад. Сначала меня это дико злило. Она стояла у входа, прислонившись к стене, и наблюдала за мной своими огромными, вечно напуганными глазами. Я думал: «Какого черта? Очередная богатая кукла, которую папочка выставил на витрину». Её присутствие раздражало, как зуд под кожей. Я специально работал на износ, срывался на груши, пытаясь показать ей, что никакой романтики здесь нет, — только пот, боль и дисциплина, в которых она, нежная и хрупкая, ничего не смыслит.

А потом я просто привык.

Она перестала раздражать, став частью интерьера, вроде тренажера или стойки с гирями. Она никогда не пыталась заговорить, не просила внимания, просто стояла там, кутаясь в свою объёмную худи, и смотрела. Я решил, что её, как и меня, просто используют. Наверняка, так же как я, вынуждена подчиняться воле родителей. Девчонка, которой просто сказали «будь здесь», и она послушно исполняет приказ, боясь пикнуть.

Отец давно умер. Юридически я был свободен и мог послать этот контракт к черту, но в мире, где репутация стоит дороже жизни, слово — это закон. Я пошел к алтарю, чтобы закрыть вопрос, который висел над моей головой восемь лет, как дамоклов меч.

Сейчас она сидела за столом — подчеркнуто тихая, безупречная, с этой её выученной осанкой послушной дочери. Она казалась мне совершенно пустой, лишенной всякой инициативы. Я видел в ней только жертву обстоятельств, такую же заложницу своего отца, как и я своего.

На мгновение мне стало даже слегка противно от того, как легко она позволила собой распорядиться. Никакого протеста, никакой искры жизни, только покорность. Она сидела одна в центре этого шумного торжества, не вписанная ни в одну компанию, и выглядела как случайный предмет, забытый на чужом празднике.

Я сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Она не представляла для меня угрозы. Она вообще ничего для меня не представляла. Поживем в одном доме месяц-другой, создадим видимость для Совета Директоров, а потом я найду способ сделать так, чтобы она сама захотела свалить куда-нибудь подальше под предлогом несовместимости.

Я не собирался усложнять. Для меня она была просто глупой, забитой девчонкой, которую мне навязали в нагрузку к активам её отца. И я позабочусь о том, чтобы наше совместное партнерство было как можно более коротким и формальным. Никакого сближения. Только стены этого дома, которые разделят нас на два лагеря.

Алкоголь в крови действовал как замедленный детонатор. Внутри, под слоями привычной сдержанности, клокотало раздражение, которое копилось годами. Я вошел в спальню, чувствуя, как реальность вокруг Агаты кажется мне фальшивой. Она сидела на краю кровати, идеальная, как картинка, и меня это задело.

Я специально сделал несколько подчеркнуто небрежных шагов вперед, чувствуя, как во мне просыпается нехороший, животный азарт. Хотелось сорвать с нее эту маску покорности, посмотреть, как из ее глаз исчезнет эта приторная кротость.

— Марсель… — ее голос был едва слышным, в нем проскользнула тревога. — Ты выпил лишнего. Может, стоит отложить это… до более подходящего времени?

Я усмехнулся — грубо, без тени дружелюбия.

— Подходящего? — я сделал еще шаг, сокращая дистанцию, пока не почувствовал тепло ее тела. — Это наша первая брачная ночь, Агата. Какое время может быть более подходящим?

Она попыталась отстраниться, но я среагировал быстрее. Резким движением я перехватил ее запястья, сжав их в своих ладонях так, что она охнула. Хватка была жесткой, болезненной.

— Перестань, — ее дыхание сбилось, она начала дергаться, пытаясь высвободиться. — Пожалуйста, давай поговорим завтра, когда ты будешь трезв.

Я не ответил. Вместо этого я прижал ее к кровати, навалившись всем весом. Мне нравилась эта игра — видеть, как внутри нее рушится вся ее выученная невозмутимость. Я наклонился к самому ее лицу, чувствуя, как она часто и испуганно дышит.

— Ты ведь знала, на что идешь, — прорычал я, нарочно делая голос ниже и властнее. — Или твой папочка не объяснил, что входит в обязанности жены в этом доме?

Я резко рванул на себя, заставляя ее вскрикнуть. Она испуганно смотрела на меня, и в этот момент я вошел в такой азарт, что перестал контролировать силу своих движений. Я впился в ее губы жестким, требовательным поцелуем, не давая ей возможности увернуться. В нем не было нежности — только доминирование и желание показать ей, кто здесь настоящий хозяин.

Ее руки под моими пальцами дрожали, она пыталась толкаться, но я лишь сильнее прижал ее к матрасу, чувствуя под собой податливость и страх. Я знал, что остановлюсь, но мне нужно было, чтобы она почувствовала эту стену — холодную, непреклонную мощь, которой она теперь принадлежит.

— Ты молчишь, — выдохнул я, слегка отстранившись, чтобы видеть ее лицо, раскрасневшееся от давления. — Это хорошо. Мне нравится видеть, как ты осознаешь свою роль.

Я чувствовал, как бешено бьется ее сердце — часто, как у птицы в тесной клетке. Я провел рукой по ее плечу, не давая ей сдвинуться ни на сантиметр. В глазах Агаты стоял ужас, смешанный с осознанием собственной беспомощности, и этот вид на секунду заставил меня упиться своей властью.

Мои пальцы впились в ее плечи, пригвождая к матрасу. Азарт, подогреваемый алкоголем, заглушал голос рассудка. Я хотел увидеть, как эта идеальная маска окончательно треснет, хотел заставить ее признать, что под кожей у нее такой же страх, как и у обычного человека.

— Смотри на меня, — прорычал я, нависая над ней. — Скажи, что ты понимаешь, кому теперь принадлежишь.

Я резко подался вперед, намереваясь вжать ее в подушки и подавить любые попытки сопротивления. Мои губы были в сантиметре от ее кожи, когда я почувствовал странное движение.

Агата больше не стала плакать или умолять. В одно мгновение, с грацией, которой я от нее не ожидал, она изогнулась всем телом, используя инерцию моего собственного веса. Ее предплечье оказалось у меня под подбородком, прицельно и жестко толкнув вверх, заставив меня инстинктивно дернуться назад. В следующую секунду я почувствовал резкий, концентрированный удар.

Ее кулак врезался мне прямо в область солнечного сплетения — не по-женски, а с профессиональной точностью, которую я сам так долго культивировал в своих залах. Удар был поставлен идеально — снизу вверх, с использованием силы всего корпуса.

У меня перехватило дыхание. Воздух со свистом покинул легкие, и я, потеряв равновесие, рухнул на бок. Ее ладонь едва не коснулась моего виска в том же движении, указывая на то, что она знала, куда бить, чтобы мгновенно дезориентировать противника.

Она не стала ждать, пока я приду в себя. Одним рывком она оказалась на краю кровати, тяжело дыша, с волосами, растрепанными после моей хватки, но с глазами, в которых исчез всякий страх.

Я лежал на кровати, пытаясь вдохнуть, и смотрел на нее, как на привидение. Мои глаза, вероятно, округлились от шока.

— Ты… — я сплюнул сбившееся дыхание и приподнялся на локтях, чувствуя, как внутри разливается не только боль, но и бешеное удивление.

Она стояла в паре метров, сжав кулаки. Она была напугана, но это был страх другого рода — страх зверя, загнанного в угол, который только что доказал, что у него есть когти. Ее стойка была безупречной. Никаких слез, никакой покорности — только сфокусированный взгляд и плечи, развернутые для новой атаки.

— Не смей больше меня трогать, Марсель, — ее голос дрожал, но в нем прорезался металл, которого я там раньше не слышал. — Я согласилась на этот брак, но я не подписывалась на то, чтобы давать себя ломать.

Я молчал, медленно садясь на кровати. Мой пресс горел после ее удара, но в голове прояснилось мгновенно. Я смотрел на нее, на эту «глупую девчонку», и впервые за восемь лет я не видел в ней пешку. Я видел бойца. И это было... интересно.

Я сидел на краю кровати, тяжело опираясь руками о матрас и пытаясь унять пульсирующую боль в солнечном сплетении. Удар был что надо — хлесткий, сухой, без лишних движений. Если бы она целилась чуть выше, в челюсть, я мог бы на мгновение отключиться.

Я поднял голову и посмотрел на нее. Агата замерла, сжимая руки в кулаки, тяжело дыша. Ее глаза, еще минуту назад полные испуга, теперь горели холодным, упрямым огнем. Никакой покорности. Никакой глупой девчонки.

Внезапно внутри меня, сквозь ярость и шок, пробился смешок. Сначала тихий, хриплый, а потом он перерос в полноценный мужской смех, который гулко разнесся по спальне.

— Поразительно, — хмыкнул я, прижав ладонь к ноющему от удара животу. — Я думал, ты в залах только декоративным элементом работаешь. Кто бы мог подумать, что у тебя в арсенале не только красивая осанка, но и чертовски поставленный удар.

Я поднялся на ноги, тяжело опираясь о край комода, и с нескрываемым интересом оглядел ее. Моя ярость улетучилась, сменившись странным, почти болезненным любопытством.

— Неплохо, — хрипло добавил я, выпрямившись. — Техника хорошая. Значит, те часы, что ты проводила в моем зале, ты тратила не только на разглядывание моей задницы?

Я подошел к выходу, по пути зацепив взглядом ее сжатые кулаки. В голове не укладывалось, как эта тихоня, которую я считал домашней куклой, смогла так хладнокровно выбить из меня дух.

— Это твоя комната, — сказал я, уже спокойнее, глядя на нее через плечо. — Спи здесь. Запирайся, если хочешь. Утром обсудим.

Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре было тихо, но в ушах все еще звенел тот самый сухой звук удара. Она не была просто девочкой из приличной семьи. Она была чем-то гораздо сложнее, и я только что это почувствовал на собственной шкуре.