Десять миллиардов на её улыбку

Глава 13 — «Совет директоров»

Зал заседаний у Орловых пахал важностью: кожа кресел, полированный дубовый стол и настенный портрет, который смотрел так, будто мог бы задефилировать любую ложь в комнате. На этом столе решали судьбы — от распределения дивидендов до выбора, кому посадить розу в новом саду. Сегодня повестка — «вопрос о сотрудничестве с Морозовой А.П.» и, по желанию судьбы, «как не позволить газетам ставить диагнозы вместо юристов».

Дмитрий пришёл первым и сел ровно в том месте, где обычно сидел его голос — твёрдый, ясный, не слишком вежливый. Вокруг начинали собираться люди, чьи фамилии указывали на финансовую выдержанность: тётушки с пронзительным взглядом, дяди с аккуратными усами и тот самый голос, который в любой момент мог сказать «мы не делаем ошибок» — голос Ивана Гавриловича.

— Итак, — начал он, как дирижёр, — мы собрались обсудить последние события, которые, по идее, не должны влиять на наши решения. Но кризис требует внимания.

Екатерина Петровна устроила себе позу дамы, для которой слово «кризис» — это шутка, требующая аплодисментов. Она глянула на Настю с тем видом, с которым люди смотрят на витрины, ожидая дырки в ценнике.

— Кто-то посоветовал нам быть осторожнее, — сухо сказал один из советников. — Публичность — вещь аккуратная. А если мы потеряем лицо, то потеряем и бизнес. Вопрос: допустимо ли дальнейшее сотрудничество?

Губы Насти собрали микроскопическую улыбку — она уже привыкла к тому, что слово «допустимо» в их мире часто означало «мы решим за вас». Но Дмитрий встал раньше, чем слово «допустимо» успело закончить свой путь.

— Я считаю, что сотрудничество нужно продолжать, — сказал он ровно. — Настя — талант. Это факт. Подделки и фейки — вот реальная угроза, а не человек, который делает работу.

Раздался шёпот, как шорох платьев: «он защищает», «он вплотную берётся за свою линию». Наблюдать за этим было похоже на смотреть, как дракон решает, пушить ли дым — страшно, красиво и необычно.

— Мужчина говорит как защитник, — тихо пробурчала Екатерина Петровна. — Но защита — это не всегда грамотное инвестирование.

— Защита — это не бла-бла, — вмешался молодой инвестиционный директор, который любил говорить «бла-бла» как диагноз. — Нам нужны цифры. Где гарантия, что эта «доля» не обернётся репутационным пожаром?

— А цифры у нас есть, — сказал Дмитрий, — и я их предоставлю. Но хочу заметить: если мы начинаем измерять талант только цифрами, то скоро будем продавать людей по скидке.

Эта реплика звучала остро и метко. Кто-то за столом рассмеялся, кто-то поморщился — все привычные реакции на слово «талант».

И тут один из директоров, человек с фамильной бровью, аккуратно вынул из папки печать и фотографию — ту самую чёрно-белую с детской площадкой. Он положил её на стол, и в комнате сделался холодок от той самой подписи под снимком: «Они знали друг друга раньше, чем написали фамилии».

— Что это? — спросил Иван Гаврилович, потому что мужчина в его возрасте при разговоре о прошлом вел себя как судья: быстро и наверняка.

— Нашла служба безопасности, — заявил директор. — Фото. Подпись. Вопрос: кто этот ребёнок рядом с вашей «молодой женой»?

В зале мелькнуло напряжение. Некоторые уже видели сценарий: «скандал, отречение, смена наследника» — полный пакет для утренней газеты.

— Это не доказательство ничего, — сухо сказал Дмитрий. — Это фотография с детской площадки. У людей бывают фото.

— Не всё так просто, — парировал другой член совета, — подпись на этом фото совпадает с документами, найденными в архивах. И если всё это правда — то мы имеем дело не только с подделками, но и с семейной историей.

Настя почувствовала, как воздух спрессовался в ушах: разговор стал более опасным, чем складские отчёты. Она встала не слишком решительно, но так, чтобы её голос был слышен.

— Я не просила ничего у вашей семьи, — сказала она ясно. — Я не просила садов и акций. Я делаю подвески, потому что мне нравится, а не потому что мне выгодно. Если у кого-то есть фото, это не означает, что кто-то купил мою жизнь.

Из зала послышался шёпот: «она защищается», «она артистка — хорошо владеет словом».

Екатерина Петровна вдруг сделала шаг — её походка была как сигнал: сейчас начнётся удар по тонким струнам.

— Я помню эту девочку, — произнесла она холодно. — Она часто приходила в усадьбу вместе с кем-то из дворовых. — Её голос звучал спокойно, но это был удар оттуда, где помнят годы. — Потом её как будто что-то отрезало от нас. И вот теперь…

— «И вот теперь» что? — резко перебил её внук, потому что семейные истории в Орловых любят недосказанности. — Что вы хотите сказать, мама?

Она молча посмотрела на фотографию, затем на Настю и сказала так тихо, что многие едва уловили:

— Бывает, что прошлое возвращается. И оно любит просить отчётов.

В этот момент в дело вмешался Иван Гаврилович — его голос был прост и остер:

— Мы не станем решать по фотографиям, — сказал он. — Но мы должны знать правду. Дмитрий, предоставьте документы. Настя, если есть что сказать — скажите. Мы не любим гадать.

Дмитрий кивнул. Он вытащил стопку распечаток — письма, чеки, документы об оплате, свидетельства клиентов. Он выстроил их на столе, как нельзя более прозрачно. В этой плоскости не было место домыслам — ему важно было показать, что Настя не «временная декорация», а реальный бизнес-партнёр.

— Вот — счёта, — произнёс он. — Вот — договора с клиентами. Это не подарок. Это работа. И если кто-то пытается свести реальность к красивой легенде — мы будем отвечать фактами.

В зале поднялся спор. Кто-то требовал дополнительной проверки, кто-то говорил, что репутация дороже краткосрочной выгоды. Но именно в этот момент раздался тихий звонок телефона у Екатерины Петровны. Она достала трубку, посмотрела на экран и побледнела. Никто не знал, кого она ждала.

— Что за номер? — спросил Иван Гаврилович.

Она молча положила трубку и произнесла ровно:

— Это… архив. Поступило дополнительное письмо. По-видимому, вчерашняя фотография — не единственная находка.

Комната затаила дыхание: в одном слове «не единственная» было больше опасности, чем в реестре. Уверенность тут же поплыла, как воск в печи.

— Что в письме? — спросил Дмитрий.

— Текст краткий, — ответила она, — но там есть одна деталь: на рукописи указана ещё одна дата. Дата, когда… — она замолчала, и в её глазах мелькнуло то, что обычно скрывают: интерес.

Настя почувствовала, как у неё защемило сердце: если под фото есть дата и подпись, то это уже не бытовой курьёз — это история, которая может затронуть не только её, но и людей вокруг.

— Покажите, — сказал Дмитрий тихо.

Екатерина Петровна отдала письмо. На нём была короткая строчка: «Посмотрите в семейном реестре за 19XX год. Там хранится ответ». Ни подписи, ни печати — просто указание.

— Значит, — сказал Иван Гаврилович, — завтра мы откроем архив и посмотрим, что там. Но пока что — голосование. Поддерживаете ли вы продолжение сотрудничества на условиях прозрачности и аудита?

Руки поднялись. Большинство за работу, меньшинство — против. Голосование было формальным, но результат — важен. Дмитрий выиграл. Но в воздухе уже чувствовалась новая нота: любой выигрыш у Орловых требует уплаты.

Настя усмехнулась, будто в её улыбке было немного безумной радости: она прошла через склад, через фото, через слухи. Но та строчка о семейном реестре висела, как заноза. Она знала одно: правду можно найти в документах — но документы умеют говорить совсем иначе, чем люди.

Когда заседание закончилось и гости начали расходиться, в коридоре стоял курьер с пакетом, на котором была аккуратно наклеена старая бандероль — и в ней лежал не только лист с датой, но и маленькая коробочка с браслетом: тот самый, что мелькнул в ночной записи. На коробочке — начертано одно слово: «Верни».