Десять миллиардов на её улыбку

Глава 2 — «Бал и разбитая шкатулка»

Вечер был таким, будто сама Москва решила выйти в свет — везде свечи, шелк и тонкие улыбки, которые привыкли говорить за людей. Зал в усадьбе Орловых напоминал акварель: тёплые мазки золота и зелени, а в воздухе витал запах дорогого парфюма и лёгкого недоверия. Настя подошла к зеркалу в углу и подумала, что из всех зеркал оно одно из честных — отражало прямо, не украшало, не добавляло лишних обещаний.

— Ты же понимаешь, что нужно вести себя как человек с визитной карточкой, — шепнула ей Мария, подруга и тайный штурман всех её попыток быть взрослой в буржуазном море. — Не улыбайся слишком широко. Не говори о ценах. И не трогай чужие бокалы руками.

Настя кивнула, поправила прядь и глубоко вдохнула. На ней было простое платье, но с аккуратной деталью — подвеска, о которой просил Дмитрий. Она чувствовала себя на этом приёме как тот самый кусочек металла: не совсем принадлежала месту, но могла заиграть, если её правильно рассмотреть.

Гости входили по парам, улыбались, обменивались лаконичными комплиментами, которые переводились как «мой дом лучше, чем твой» или «я знаю, кто у меня за соседний подъезд платит коммуналку». Светская атмосфера — это театр, где люди делают вид, что ничего не знают, и знают всё.

— Ах, мисс Морозова, — прошептала одна дама в вуали, подталкивая подругу локтем. — Как трогательно, что вы решились прийти. Надеюсь, вы умеете держать язык за зубами.

Настя улыбнулась прохладно и ответила тоном, который люди кликуют как «неожиданно остро»: — Я держу язык так же, как и инструменты: пока они работают — шумят, а когда время тихо — они делают своё дело.

В зале повисла пауза. Кто-то рассмеялся — тихо, чтобы не выглядеть грубым. Кто-то нахмурился — из предместий по обычаю недовольных.

На сцене выкладывали тарелки. Музыка играла, но скорее для фона — здесь не для танцев, а для того, чтобы тиканье ложек выглядело как ритм приличия. Дмитрий появился в дверях, как будто он был частью интерьера: строгий, ровный шаг, взгляд, который мог бы продать половину чужих сомнений. Он прошёл мимо гостей, не останавливаясь. Настя, заметив его, ощутила странное тепло, которое нельзя купить ни за какие деньги — ирония в том, что человек с банковским счётом мог вызвать у неё эффект «горячей батареи».

Весь вечер он держался спокойно, как человек, который может позволить себе не нравиться многим. Но затем случилось — как обычно — самое смешное: Настя, подойдя к столу с образцами, неловко задела небольшой сервировочный столик; коробочка, которую она держала в руках, сверкнула, выскользнула и рикошетом разлетелась — маленькие камешки покатились по паркету, как миниатюрные планеты, улетевшие от орбиты.

«О, боже, нет», — подумала Настя, приземляясь на колени, собирая камни, потому что ремесло приучает человека к тишине и аккуратности. В этот момент у неё было чувство, что её сделанная из рук работа не просто рассыпалась — она давала спектакль.

Дмитрий упал на одно колено рядом с ней и собрал коробочку так быстро и так аккуратно, будто это было репетицией. Он не сделал сцены, не устроил драмы. Он сделал то же, что делают хорошие адвокаты и ювелиры: скрывает трещины и аккуратно склеивает, чтобы никто не заметил. Никто, кроме фотографа в углу, не предполагал, что его объектив уже поймал картину — и дальше дело техники.

— Не волнуйтесь, — сказал он тихо, так, чтобы это было слышно только ей. — Всё под контролем.

Эти слова ехали по залу, а потом — по интернету: фото появилось в ленте раньше, чем на улицу опускается темнота. Комментарии варились быстро: «романтика» — кричали одни, «PR-ход» — писали другие, «опять слухи» — шептали третьи. Любой новый сюжет тут же делился на три уровня: «верю», «сомневаюсь», «ищу выгоду».

Через полчаса после инцидента к Насте подошла одна из самых ядовитых натур бала — леди Тихонова, чья улыбка всегда была как тонкая сталь. Она наклонилась и сказала так, чтобы её слышали ближайшие три человека:

— Как мило, что у вас есть покровитель. Полагаю, это облегчает жизнь вам и вашей мастерской?

Настя могла бы покраснеть. Она могла бы сломаться. Вместо этого в её голове вспыхнуло что-то резкое и несносное, и она ответила с той самой прямотой, которая обычно достойна подписи в газетах:

— Я принимаю подарки от людей, не от слухов. А если у вас всегда есть вопросы — попробуйте снизить громкость своих предположений: они мешают слышать правду.

Зал замер. Леди Тихонова вскрыла губы — потом сморщила их, как старый шелк. Смех разбил паузу, но теперь уже смех был не в её адрес.

Дмитрий наблюдал за сценой с той самой невозмутимостью, которую принято считать «унижением для конкурентов». Но вдруг он повернулся к леди Тихоновой и, низко, без лишнего пафоса произнёс:

— Некоторые люди предпочитают покупать чужую репутацию — она им кажется дешевле собственных усилий.

Его слова звенели, как стекло. Кто-то шепнул: «Он ответил», кто-то записал в блокнот для будущей насмешки, а кто-то — в самый неожиданный момент — посмотрел на Настю иначе: не как на предмет для обсуждений, а как на человека, который умеет стоять на своих ногах.

Вечер шёл дальше, но ощущение было не прежним: публика увидела, что у той самой маленькой мастерской есть и своя защита, и своё мнение. Настя чувствовала прилив гордости и странное облегчение: быть замеченной — это первый шаг к уважению, а не к славе.

Под занавес вечера произошёл ещё один момент, который повис как заноза: фотографы окружили Дмитрия и Настю у выхода в сад. Свет вспыхнул, как будто комната хотела сказать: «Снимите маски, покажите лица». Тогда произошло то, что быстро растрясло комнату: Дмитрий, уже на пороге, наклонился и поцеловал Настю в щёку — не поцеловал, а оставил отпечаток, как печать одобрения — не публичный жест, а тихая метка собственности, которую могли трактовать как угодно.

Камеры щёлкнули, люди ахнули, кто-то уже видел в этом начало истории, кто-то — подтверждение слухов. Настя же почувствовала, как кровь поднимается к лицу — не от смущения, а от удивления: жест был тёплым и неожиданным, но в нём чувствовалась решимость, которую можно было описать одним словом: «моя».

Она ещё не знала, что эта фотография завтра окажется на первой полосе таблоида, и что мир, который живёт на пересудах, начнёт сочинять свою версию событий быстрее любого сценариста. Она и представить не могла, что за этой мягкой печатью в щеке последует гораздо более громкое известие.

— Завтра — газета, — сказал Дмитрий, как бы между делом, когда они выходили к карете, в которой ей предстояло уехать домой. — Утром будет заголовок. Но не тот, который вы думаете.

Он улыбнулся — холодно и одновременно тихо. Настя посмотрела на него и поняла, что за его улыбкой скрывается что-то, чего она ещё не знает. И в этом недосказанном — в том, что он не раскрыл — висел следующий вечер: вечер, который, возможно, перевернёт всё.

*Клиффхэнгер:* С улицы донёсся скрежет шин — в карете уже лежал пакет из новостей. Камера мигнула ещё раз, и на столике, что стоял у входа, кто-то шепнул: «Утром будет заголовок, который никто не сможет объяснить».