Десять миллиардов на её улыбку

Глава 4 — «Семейный совет»

Утро в доме Орловых было выстроено как маленький дипломатический балет: расписание на полчаса, чай по правилам, новости, которые изучали тщательнее, чем счета. Иван Гаврилович сидел во главе стола, как будто его кресло было одновременно трибуной и штурвалом. Екатерина Петровна, вся в белом и жемчуге, напоминала статую, способную внезапно заговорить и разнести мир на две части одним росчерком брови. За ними — консультанты, юристы, два директора и пара людей, для которых слово «репутация» значило гораздо больше, чем слово «чувства».

— У нас на повестке три пункта, — начал Иван Гаврилович, — договорённости по поддержке ремесленников, распределение доли участия и — внимание — общественные последствия.

Один из советников, с сухим лицом и природным талантом для тяжелых слов, добавил:

— Есть и ещё: СМИ подняли волну. Нам нужно закрыть вопрос, чтобы у нас не было лишних вопросов.

Екатерина Петровна кивнула так, словно её голова была рассчитана на кивки. Она глянула на входную дверь и произнесла не слишком приветливо:

— Где она?

Дмитрий, который обычно входил в комнату как хозяин сцены, стоял в стороне и улыбнулся так, будто улыбка была частью стратегии, а не добрым чувством. Рядом с ним была Настя — в простом платье и с тем же видом, с каким она входила в мастерскую: руки в порядке, взгляд ровный, нотки нервного юмора в походке.

В комнате на миг повисла тишина. Вчистую: не слышно было лопнувших рекламных пузырей, не слышно было дверей курьерских машин, только звук часов — тот самый, который меряет не секунды, а решения.

— Мисс Морозова, — произнесла Екатерина Петровна, — расскажите нам, чего вы ожидаете от нашего предложения?

Настя глубоко вдохнула. Ответить тщательно и вежливо — искусство, которое её учили не столько школы этикета, сколько долгие дни за слесарным столом: там учат, как держать камень, чтобы он не убежал, и как держать слово, чтобы оно не лопнуло.

— Я ожидаю, — начала она спокойно, — чтобы моё дело оставалось моим делом. Я благодарна за интерес, но не хочу, чтобы моя работа превратилась в чью-то концепцию. Если вы дарите ресурсы — пусть это будет сотрудничество, а не меценатство. И — очень важно — все решения по бренду принимаются совместно.

В зале послышалось несколько одобрительных шёпотов (тех, кто понимал, что хороший ремесленник просит не денег, а справедливости) и пару хмыканий (те, кто привык думать, что все вопросы решаются роскошью).

— Мы предлагаем платформу, — спокойно произнёс Дмитрий, — и помощь в продвижении. Это включает выставочные площади в саду, логистику и стартовый капитал. Но условия — прозрачные и документированы.

Юрист подал папки. На странице с условиями красовался сухой юридический язык: «передача акций», «условия использования садовой площадки», «период испытания» и пр. Бумаги пахли свежей типографией и возможностью менять чью-то жизнь одним штампом.

Настя взяла папку в руки и задумалась. Документы выглядели серьёзно; в них было мало поэзии и много точности. Она перевела взгляд на Дмитрия и, не удержавшись, бросила фразу, которая на мгновение взбодрила этих креселных сов и заставила Екатерину Петровну чуть-чуть сжать губы:

— Я не работаю ради коробки с ленточкой. Я работаю, чтобы люди после встречи с моими вещами чувствовали себя лучше, а не беднее духовно.

Кто-то ухмыльнулся — это был один из тех, кто полагал, что душевные вещи измеряются количеством нулей в счёте. Но в комнате поселилось удивление: маленькое, но приятное.

— Вы говорите о душе, — сухо ответила Екатерина Петровна, — но речь идёт о семье, о репутации. Мы не можем позволить себе романтику, когда на кону находятся активы.

Настя кивнула. Она знала этот язык: он звучал как метроном, но её ремесло не подчинялось только часам.

— Тогда подпишем правила игры, — сказала она. — Но одно условие: моя творческая свобода не является предметом сделки. Я готова к контролю отчётности, но не к директивам. И ещё — если вдруг ваша забота превратится в контролёрство — я оставляю за собой право уходить без объяснений.

В комнате повисло молчание, которое длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы официальные люди поменяли выражение лица. Давление, подумала Настя, пахнет не только кофе и дорогим мылом — оно пахнет попыткой измерить исправность человеческой души.

Иван Гаврилович, который привык решать тяжёлые дела без лишних жестов, одобрительно хмыкнул и сказал:

— Ладно. Попробуем по-честному. Подпишем предварительные договорённости: шесть месяцев испытательного периода, в течение которых часть обязанностей делегируется вам. Если за этот период ваша коллекция покажет продажи и репутацию — расширим поддержку.

Договор зачитали вслух, каждый пункт отмерили как шаг. Наконец пришла пора подписей.

Настя взяла ручку. Бумага на столе выглядела не столько как контракт, сколько как обещание — обещание того, что люди из разных миров могут договориться без шума. Она подписала первую страницу аккуратно, не спеша, как будто подписывала не документ, а маленький список дел.

Когда бумаги дошли до Дмитрия, женски настроенные взгляды в комнате насторожились: он взял ручку; в воздухе повис момент — тот самый момент, в который картинка может стать либо портретом, либо афишей.

Он подписал, с лёгким движением, не более, но и не меньше. Затем — жест, который все запомнили: он посмотрел на Настю и тихо произнёс:

— Равенство и честность.

В этот момент в дверях раздался негромкий смех — не заливистый, а выверенный кем-то, кто хорошо умеет прятать улыбку за воротником.

Дверь открылась, и в комнату вошёл молодой человек в ровном костюме — Алексей. Его лицо было знакомо Насте из пересказов старых историй: он был тем, кто умел выглядеть обиженным при любых условиях, а сейчас — особенно обиженным. Он положил на стол папку и, не церемонясь, произнёс:

— Я думаю, вам стоит посмотреть это.

Все взгляды устремились на документ: черно-белое фото, печати, подписи. Настя почувствовала, как земля под ногами чуть дрогнула — не от страха, а от предчувствия. Это было не просто фото; это был след. Подписанный след. И в нём — слова, которые могли размыть только что заключённые договорённости.

— Что это? — спросила Екатерина Петровна, в её голосе проскользнул лед.

Алексей поднял взгляд и спокойно сказал:

— Похоже, кто-то уже сделал одну подпись. И не нашу.

Сердце Насти сжалось. В комнате стало холоднее, и этот холод был не от кондиционера. Дмитрий нахмурился, и в его глазах мелькнул вопрос: «Кто и зачем?»

— Вы хотите сказать, что документ подложный? — прохромал юрист, и его рука уже потянулась к телефону.

Алексей покачал головой и ответил с той самой дерзостью, которую Настя уже успела полюбить в себе:

— Вы хотите сказать, что кто-то решил сделать пиар за наш счёт. Но я думаю, кто-то просто любит сюрпризы — а вот сюрпризы в этой семье обычно стоят дороже, чем цветочные композиции.

Эти слова прозвучали как удар колотой ложкой: неожиданно и немного смешно. Но смешного было мало: документ лежал на столе, и на нём была подпись, которая выглядела очень знакомо.

Дмитрий встал и, не сдерживаясь, прошёл к окну. Ночь за его стеклом казалась плотнее обычного, и в этой плотноте он выглядел ещё более задумчивым, чем на публике.

— Я всё проверю, — сказал он мягко, но так, что в комнате осталась только его тишина.

Настя посмотрела на документ, затем на него, и вдруг в голове промелькнула мысль: «Иногда люди покупают целые сады, чтобы спрятать не вены, а подписи».

Это была не просто мысля — это был ключ. Но дверь в кабинет снова хлопнула, и звонок телефона заставил всех вздрогнуть. Юрист поднял трубку — голос на другом конце линии сказал одну фразу, от которой Настя почувствовала, как от неё требует внимания не только бумага, но и вся её жизнь:

— Нотариус сообщает: в реестре появилась запись. Сделка по саду проходит проверку. Прошу сохранять спокойствие — и дождаться официального уведомления.

В комнате повисла пауза. На столе — бумага. За окном — тёмный сад. В голове у Насти — вопрос: кто поставил эту подпись и зачем?

Из коридора донёсся тихий стук — и в дверях показался человек, которого Настя никак не ожидала увидеть. Его улыбка была слишком знакомой, и его визитка — ещё более знакомой. Он произнёс два слова, которые застали всех врасплох: «Ведь вы же знали?»