Десять миллиардов на её улыбку

Глава 5 — «Старые школьные раны»Episode

Утро в мастерской началось как обычно: чашка крепкого чая, пара заметок в блокноте и та самая отвратительная мысль, что кофеённая чашка в углу — это уже не просто чашка, а целая биография владельца. Настя разложила камни, проверила оправы — всё шло по привычному ритму, пока дверь не распахнулась с театральным размахом, будто кто-то решил, что сегодняшний день должен быть именно таким: с драмой, светом и обязательной долей осуждения.

В дверях стояла женщина в дорогом пальто, с острой стрижкой и глазами, которые удобно располагались на лице, как указки на карте чужих недостатков. Она улыбалась — на ту улыбку, которая у людей с высоким статусом выработана годами и стоит как минимум три минуты свободного пространства в разговоре.

— Настя Морозова? — произнесла она, голосом, как будто цитировала рецепт от аллергии на чужие успехи. — Я помню вас по школе. Интересно, как вы умудрились выбрать такую… профессией?

Настя замерла на мгновение. Школа, этот маленький архив детских обид, открывалась иногда в неожиданные дни и в неожиданных дверях. Женщина была именно та, кого Настя помнила: Лера Бурова — отличница по всем предметам, которая в старших классах умудрялась сочинять реплики так, чтобы они болели не меньше, чем шипы колючки.

— Да, я — Настя, — ответила она ровно. — Чем могу помочь?

Лера усмехнулась, словно она сегодня пришла в музей и нашла экспонат, который может за деньги подсветить. — Мы слышали о вашем знакомстве с Орловыми. Интересно: вы действительно верите, что деньги могут изменить то, что человечество на протяжении веков воспитывало в нас — вкус или происхождение?

Зал в мастерской, конечно, был не залом приёмов, но в этот момент в нём ощущалось давление, похожее на давку в книжном клубе: книги лежат, а люди уже сражаются взглядом. Настя почувствовала, как внутри всё сжалось, но не от страха — от усталости. Слишком часто ей приходилось слышать подобные речи: то от покупателей, то от соседей, то от тех, кто считает себя судьёй чужих судеб.

— Вкус нельзя купить, — ответила она спокойно, — но можно научиться его уважать. И если вы пришли сюда, чтобы спорить — берите билет в другую очередь. У нас обсуждают камни, а не происхождения.

Лера рассмеялась, этот смех был как мелкий дождик: холодный и надоедливый.

— Ах, как благородно с твоей стороны! — сказала она. — Но скажи мне, Настя, как реагируют клиенты на вещи, которые делает «простушка»? У вас ведь нет ни связи, ни фамилии — вы же понимаете, о чём я?

Настя посмотрела на неё. В её уме промелькнули годы, когда Лера, сидевшая на первой парте, позволяла себе быть особенно едкой, потому что ей показалось, что у неё есть право судить. Настя вспомнила, как однажды в школьной раздевалке Лера шепнула такое, от чего и колени дрожали, и руки смолкали.

И вот теперь та же самая Лера стоит в её мастерской и будто бы хочет заново прочитать список ран. Но Настя уже не та, кто промолчит. За годы работы у неё накопились не только царапины, но и руки, которые умеют держать не только шлифовку — они умеют ставить границы.

— Вы говорите о связях, — мягко начала Настя, — но мои связи — это клиенты, которые платят не за фамилию, а за вещь. Она стоит в цене не благодаря моему происхождению, а благодаря работе. И, между прочим, труд человека — это не то, что можно уместить в карман богатого наблюдателя.

В комнате повисла пауза. Лера покосилась на люстру, будто она искала там одобрение, но люстра, как и большинство люстр, умела только освещать.

— О, как красиво вы говорите, — с издёвкой произнесла Лера. — Но скажите, не кажется ли вам, что это всё немного пафосно? У людей, живущих в ваших условиях, пафос часто — заменитель амбиций.

Настя почувствовала, как в ней взыграла та самая злость, которую называют «нервной правдой». Она ответила коротко, без лишних украшений:

— Лучше пафос, чем пустая гордыня. А если вы хотите измерять людей по этикеткам — измерьте себя по тому, сколько раз вы были полезны людям без выгоды. Я пока не вижу, чтобы вы занимались благотворительностью — только критикой.

Эта фраза попала точно в цель. Лера побледнела, глаза ее сузились, как узкий проход. Её губы сжались в тонкую полоску — то самое лицо, когда мир понимает, что можно стать смешным, если в нём нет доброты.

— Вы слишком нахальная, — пробормотала она и принялась уходить, но не без последней попытки: — Я просто хотела предупредить: в нашем круге есть правила. Не все умеют играть без карт.

Настя усмехнулась в ответ: усмешка была тихая, но с оттенком победы.

— Правила есть, — сказала она, — но в них не сказано, что нужно быть слабым, чтобы их соблюдать.

Лера ушла, хлопнув дверью так, как будто её пальто — громче слов. Настя закрыла глаза и вздохнула: бывает, что старые раны открываются не потому, что кто-то новый хочет их стереть, а потому, что кто-то старый хочет снова ими похвастаться.

В мастерской снова воцарилась тишина, и Мария, которая не отличалась дипломатией, сразу же подошла и, бросив взгляд на дверь, произнесла:

— Ну и пёстрая тётка попалась. Хочешь кофе?

— Хочу, — кивнула Настя, и в её улыбке было что-то настоящее: усталость и облегчение одновременно.

— Её реакция — предсказуемая, — добавила Мария, — старые комплексы в новых одеждах. Забавно, что люди готовы тратить состояния на плащи, но не на воспитание.

Они рассмеялись. Смех в мастерской звучал иначе, чем за стенами усадьбы: он был искренним и не предназначен для публикации. Именно в этот момент раздался звонок — телефон в углу, и он показал неизвестный номер.

— Алло? — сказала Настя, и в голосе прозвучала выдержка, как будто она разговаривала с клиентом, который просит скидку на дорогой камень.

На другом конце провода был голос, который Настя узнала не сразу — по тембру, по лёгкой манере говорить. Это был мужчина, но не просто мужчина: тот, чей голос умел вызывать в памяти даты и места, которые она старалась забыть.

— Добрый день, мисс Морозова, — сказал он вежливо. — Меня зовут Сергей. Я — бывший преподаватель вашей школы. Я хотел бы встретиться и обсудить несколько вопросов о вашем прошлом… добровольно.

Настя почувствовала, как мир вокруг сузился: бывший преподаватель — это не просто фигура из воспоминаний, это человек, который мог знать то, что ей не хотелось бы вспоминать. Не потому, что там были какие-то преступления, а потому, что там были раны, которые кровоточили, когда кто-то трогал старые, плохо зажившие места.

— Добровольно? — переспросила она. — Для каких целей?

— Для разговора. И, возможно, для прощения. У меня есть бумаги, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая нотка, которая заставляет сердце вздрогнуть, — и некоторые люди из вашего прошлого заинтересованы в том, чтобы встретиться и поговорить.

Настя почувствовала, как её ладони на мгновение потёкли. В голове мелькали сцены: классная комната, школьный двор, те, кто смеялся, те, кто кидал слова как камни. Но она уже не была той девочкой, которая пряталась. Она была мастером, чьё ремесло — это её щит.

— Хорошо, — ответила она ровно. — Скажите, куда и когда. Я приду. Но одну вещь сразу: если разговор превратится в судилище — я уйду.

Он улыбнулся в телефон, хотя она этого не видела.

— Тогда встретимся завтра в два дня у старого школьного двора. И — мисс Морозова? — добавил он тихо. — Принесите свои записи. Это важно.

Она повесила трубку и посмотрела на Марию. В её взгляде было не так много страха, как решимости.

— Значит, завтра нас ждёт экскурсия в прошлое, — сказала Мария. — Надень что-нибудь удобное: либо для прогулки, либо для сражения.

Настя улыбнулась и в её улыбке слышалось вызов: в мире, где память иногда выступает козырем, ей предстояло показать, что ремесло — не только молоток и паяльник, но и способность отстаивать себя. И если кто-то решил принести в её мастерскую старые раны — пусть знает: у неё есть не только руки, но и язык, и он умеет резать не хуже шлифовки.

Вечером, когда Настя закрывала мастерскую, на пороге опять появился тот самый конверт от Орловых — только теперь в нём лежала фотография: маленькая Настя в школьной форме и на заднем плане — фигура, которую она давно не видела. На фотографии аккуратно подпись: «Кто-то готов вспомнить. Готовы ли вы?».