Десять миллиардов на её улыбку

Глава 3 — «Сад за десять миллиардов»

Утро в мастерской Насти началось с привычной симфонии: шуршание бумаги, звенящие капли воды в миске для полировки и глухой стук сердца — не её, а того маленького пластикового будильника, который когда-то спасал её от опозданий к поставкам. Она ещё не успела допить чай, когда телефон стал вибрировать с такой настойчивостью, будто в нём завёлся маленький репортёр. Экран мигнул: «новости», «лайки», «комментарии». На главной полосе — фото Димитрия и та самая сцена с бала: он, кошачья забота в движениях, и она, чуть смущённая, чуть собранная. Под заголовком — море домыслов: «Новая пара?», «Пиар или правда?», «Кто мать ювелирши?»

Настя вздохнула. Люди всегда готовы усложнить простое: если у тебя нет богатой фамилии, то по умолчанию ты либо коварна, либо несчастна, либо — что ещё хуже — пытаешься ловить выгоду на чужих траурных платках. Она, как всегда, занялась делом: рычаги шлифовки, проверка камней, написание смет. Но думать без перчаток было уже нельзя — мысли оставляли на коже отпечатки не хуже кислотного раствора.

В дверь мастерской тихо вошёл курьер с большим конвертом, запечатанным красной печатью. На нём — аккуратным почерком: «Мисс Настасья Павловна Морозова. От семьи Орловых». Настя чуть не расплакалась от смеха: «Павловна» звучало как признак судьбы, который к ней будто присоединился на время. Она торжественно распечатала конверт и обнаружила внутри — каталог украшений, письмо, и маленькую, дорогую коробочку. Письмо было вежливо-ледяное: «Носите, дочь. Семья за вас ручается. — Екатерина П.» Настя покраснела, но тут же рассмеялась — не от радости, а от странного ощущения, будто её жизнь стала сюжетом дневного сериала, где каждый акт заканчивается на рекламной паузе.

С приходом публикаций в сети люди начали сочинять так, будто они — профессиональные драматурги: «Говорят, Орловы купили для молодой жены сад за десять миллиардов!» — написали одни. «Её невестка? 20% акций — разве так делают?» — спросили другие. Комментарии плескались, как брызги от кузнечного молота: забавно, громко и ни к чему не обязывающе. Настя, поставив коробочку с украшением на полочку, сказала вслух то, что обычно говорит себе в моменты сильного волнения:

— Я принимаю помощь от людей, не от слухов.

Эта фраза, проста и резка, как щипцы, показалась ей спасительной. Кто-то наверняка скажет, что она хитрит, кто-то — что её распирает гордость. Но на деле это был жизненный принцип: помогать — это одно, позволять, чтобы тебя обвешивали ярлыками — другое.

Поздним вечером, когда мастерская уже освободилась от запаха лака, в дверь опять постучали. На пороге стоял он — в пальто, словно из тёмного шёлка; на лице — привычная серьёзность, но в глазах мелькнула усталость, которую не прячет даже самый дорогой парфюм. Дмитрий вошёл без сопровождения, будто проверял: точно ли на его стене висит картина под названием «жизнь Насти Морозовой».

— Добрый вечер, — сказал он. — Можно?

— Конечно, — ответила она и удивилась, как звучит слово «можно» в её устах — как приглашение в новый дом, а не в чужую страну.

Они сели за маленький столик, между ними стояла кружка с уже остывшим чаем, и какое-то время они просто слушали: шум машин, шаги на улице, далёкий лай собаки, и только. Потом он заговорил легко, как тот, кто привык решать тяжёлые вещи тихо.

— Эти слухи — проблема не для тебя, а для нас, — сказал он. — Для меня особенно. Люди видят картинку и сразу рисуют сюжет. Им проще поверить в ярлыки, чем в сложность.

Она посмотрела на него. В его голосе было спокойствие, но не тот ледяной контроль, который привыкла видеть публика. Там пряталась забота — не громкая, а аккуратная, как шлифовка на ночном столе.

— Я не просил вас входить в спектакль, — продолжил он. — Я просил показать работу. Но если это уже похоже на спектакль — давайте договоримся об одно: честность с обеих сторон.

Настя усмехнулась. Её усмешка была маленькой победой: победой над страхом, что кто-то считает её марионеткой. Она сказала резко, но без злобы, потому что резкость — это иногда лучшая броня:

— Не надо ставить меня на афишу, если вы не хотите, чтобы я играла роль. Я не мастер по улыбкам на заказ.

Он слегка наклонил голову, как человек, который слышал этот ответ не впервые, но каждый раз удивлялся её прямоте.

— Я не меценат — это важно понять. — Он сделал паузу. — Если я что-то делаю, то потому что хочу. И потому что вы — не просто талант.

В её груди что-то сжалось: не от гордости, а от странной смеси чувств. Слово «не просто талант» звучало как билет в вагон, где можно ехать и не искать места под потолком. Она хотела возразить, что таланты бывают разными, и что ремесло — это постоянный труд, а не эпизод. Но вместо этого промолчала, потому что тишина порой громче всякой речи.

— Я не прошу пиара, — тихо сказала она. — Я прошу честных условий и уважения к делу. Если вы всё это устраиваете — давайте подпишем договор. Бумага защищает лучше, чем разговоры.

Он улыбнулся столь редкой улыбкой, будто поставил печать на невидимом документе.

— Согласен, — сказал он. — Честность. И равенство.

И тут в мастерскую вошла Мария с телефонами и новостями: «Ты должна это увидеть! Газеты утром пишут, что Орловы подарили сад и дали 20% акций «в приданное»!». Настя вдруг почувствовала, как под ногами слегка проваливается земля — не потому, что это много или мало, а потому, что её жизнь вдруг перекрасилась в цвет, который не выбирается кистью простого ремесленника. Ей хотелось сказать: «Я не знала», но это прозвучало бы неуверенно в мире, где все любят громкие заявления.

— Сад? — переспросила она, пытаясь не звучать смешно. — Кто так делает? Кто покупает сад за десять миллиардов и дарит его «для прогулок после обеда»?

Он пожал плечами, в этом движении было больше усталости, чем сожаления.

— Люди с деньгами — люди со своими причудами. Иногда это сад, иногда — корабль. Главное — чтобы человеку было комфортно.

Настя хмыкнула и бросила фразу, от которой в комнате повисла искра:

— Богатые иногда покупают целый мир, чтобы заполнить пустоту в кармане.

Он рассмеялся — тихо, без издёвки. Смех его звучал, как чеканка монеты: отчётливо, но не слишком часто.

— Я не покупал ничего ради пустоты, — сказал он. — Я покупаю, чтобы дать. Но давайте не будем сейчас о подарках. Лучше о деле. Как насчёт выставки?

Она кивнула, потому что это был её язык — работа, камни, выставочные стенды. Он посмотрел на неё и серьёзно сказал:

— Завтра мы организуем инспекцию сада. Мне нужен кто-то, кто понимает красоту и её границы. Я хочу, чтобы вы были со мной.

Она отпила чей-то оставшийся чай и ответила, не думая о последствиях:

— Хорошо. Но помните: я хожу по саду не как гость, а как тот, кто смотрит, где можно посадить дерево, а где — поставить лавочку для разговоров.

Он улыбнулся в ответ — уже по-настоящему, и в этой улыбке было обещание и небольшой вызов.

— Тогда встретимся завтра, — сказал он.

Она вздохнула и подумала о том, что в мире, где слухи заводят мотор, приглашение в сад может быть либо началом сказки, либо спектаклем с неожиданной концовкой. Ей оставалось только одно: быть готовой — и не потерять ремесло в обмен на шёпоты газет.

Когда Дмитрий выходил, в прихожей послышался звонок, и дверь открылась — вошёл молодой человек в строгом костюме с визиткой в руке. Он тихо произнёс:

— Мы уже купили сад. Сегодня вечером будет инспекция. Представитель фонда будет присоединяться. Подготовиться нужно — и принести образцы.

В воздухе повисла пауза. Настя посмотрела на конверт в своей руке, на фотографию в газете, на свечи на полке и поняла: завтра будет не просто прогулка. И где-то в глубине этого обещания звучал шорох — подготовка, камерность и новая сцена. И уже сейчас она поняла, что у неё нет реплик, но есть инструменты.

За дверью, в коридоре, послышался тихий звонок телефона — и голос менеджера сказал по телефону одно предложение, которое заставило Настю замереть: «Подпись на документе уже стоит. Усадьба переоформлена. Приезжайте к восьми. В саду будут не только цветы».