Десять миллиардов на её улыбку

Глава 16 — «Личная жертва»

Утро началось как обычно — с кофе, который пахнул правдой (то есть просто горел) и с громадного количества уведомлений, похожих на совещание в мессенджере: «новости», «срочно», «мы на связи», «скрин шот». В мастерской Настя складывала заготовки, перебирала проволоку, и думала о том, что последние две недели жизнь стала похожа на неудачный сториз: все видят, никто не понимает, и все при этом уверены, что эксперт.

Тем временем в орловском штабе происходило то, что любая семейная драма называет «неординарным шагом». Дмитрий сидел в кабинете, листал бумаги — их было много, как у людей, которые купили за жизнь все возможные проблемы и теперь аккуратно с ними разбираются. Он был спокоен как утренний лёд, но это было не безразличие: это была работа человека, который вдруг решил, что щит нужно держать не за спиной, а на виду.

— Я хочу сделать заявление, — сказал он, не поднимая головы. Его голос звучал так ровно, что даже часы притихли, будто слушали корпоративный пресс-релиз.

Екатерина Петровна — которая умеет выдавать «мama knows best» в форме клина — приподняла бровь: «Что за заявление?» Она привыкла к драме, но не к сюрпризам, особенно если сюрприз может испачкать поднос.

— Я ухожу с поста исполнительного директора, — произнёс он, и это прозвучало как раскат грома в кармане. Комната замерла. — Я беру отпуск без срока и буду сосредоточен на том, чтобы… защитить тот, кто не просил защиты.

Настя чуть дернулась. «Защищать» — это слово, которое звучит красиво в гражданских речах, но выглядит нелепо в ситуации, где репутация — товар с ограниченным сроком годности. Она посмотрела на него: выражение его лица было не театральным, а исполненным решимости. Это выглядело либо как благородный жест, либо как безумная шахматная фигура, брошенная на поле.

— Ты что, с ума сошёл? — прокашлялся Иван Гаврилович, потому что мужчины его типа не любят драм, а предпочитают бухгалтерию. — Ты просто бросаешься в яму — и хочешь, чтобы мы хлопали?

— Я не бросаюсь, — ответил он ровно. — Я делаю так, чтобы нас атаковали не по живому. Если СМИ и проверяющие хотят перетянуть репутацию, пусть они сделают это с человеком, который на виду. Я беру ответственность на себя, чтобы убрать давление с Насти и её дела.

Екатерина Петровна зашипела, потому что никто не любил слушать о самопожертвовании, когда ближайший ужин ещё не оплачен.

— Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? — её голос был как шлейф благородных обид. — Это ударит по империи! По нашим партнёрам! По глазам людей!

— Это ударит по некоторым тарелкам, — ответил он спокойно, — но это позволит нам поставить всех под микроскоп. И если кто-то думал, что можно подставить чужого человека — он ошибается: мы покажем, кто на самом деле режиссёр.

Настя почувствовала, как где-то в груди что-то развернулось: он готовился взять на себя публичную кровь, чтобы она осталась в тени. Это выглядело красиво, но нервно. Люди любят жертвенность — до тех пор, пока не начинают требовать компенсацию.

— Ты собираешься уйти из компании ради меня? — прошептала она, потому что это звучало как филантропический роман, но в их мире романы часто заканчиваются разбирательствами в судах.

— Я создаю повод, — ответил он. — Когда будут искать виновного, они найдут меня. И пока они будут теребить меня, ты будешь работать. Это стратегическая жертва.

Настя улыбнулась горько и бросила фразу, которая в одно мгновение превратилась в клинок по риторике:

— Жертва — это когда кто-то платит без расплат. А я — не благотворительный проект.

Люди вокруг хихикнули где-то между ужином и умилением. Это была не просто реплика — это была маленькая проверка: умеет ли он пожертвовать собой ради неё и при этом остаться не борцом в пьесе, а режиссёром. Дмитрий кивнул, будто согласился с тем, что её слово — тоже инструмент.

— Если вы считаете это театром, — вставил юрист, — у нас есть юридический план. Отставка оформляется, переход прав — временный, полномочия передаются доверительному фонду. Мы подаем заявление о временной передаче прав.

— И это законно? — выдохнула Екатерина Петровна.

— Законно. Немного драматично, но законно, — ответил юрист. — Вы защищаете одно и одновременно поднимаете вопрос: кто организовал утечку.

Настя в это мгновение почувствовала себя одновременно пианисткой и марионеткой: её талант давал ноты, а ситуация — руку, которая держала нити. Ей хотелось сказать «нет», хотелось сказать «я сама», но в её мозгу уже звучал другой аккорд: уступить немного пространства, чтобы потом вернуть всё с процентами. Тактика или самообман — время покажет.

В новом пресс-релизе Томаса (PR-менеджера, который питал ностальгию к драме) Дмитрий обозначил всё предельно ясно: «Временно отказываюсь от обязанностей в пользу расследования, чтобы не подвергать коллег и партнёров лишней огласке. Прошу уважать решение». СМИ взяли фразу как повод для утренних заголовков: «Наследник Орлов уходит, чтобы спасти ювелиршу» — и мир радостно написал список причин, почему кто-то «герой», а кто-то «подставная».

Публика отреагировала мгновенно: одни восхищались, другие ломали пальцы от злорадства. Соцсети сделали из этого мем: фото Дмитрия с подписью «Когда ты уволился, но твой холодильник остался прежним». Настя чихнула от смеха — и тут же внутренне стукнулась о реальность: мемы не платят за материалы.

Ночью, когда пресс-волна накатила и часть семьи отпустила пар от спины, пришло неожиданное сообщение: «Вся_правда.mp4» — в трансляции ночью. Кто-то собирался показать видео в прямом эфире. А прямой эфир — это штука, которая режет по живому.

Дмитрий собрал людей: «Мы должны действовать раньше эфира». Его голос стал тише, как тот, кто планирует финал спектакля. План был прост: показать документы, вызвать нотариусов, предъявить доказательства, вывести медиа в правду, а не в фейк. Но планы — это одно, а интернет — другое. Интернет любит неожиданности и выходы в прямой эфир больше, чем плоды трудов юриста.

Вдруг в комнату влетел младший юрист с телефоном в руке, как будто держал карту с бомбой. — «Вещание началось, — сказал он, — и в студии загружено видео: «Вся_правда.mp4». В прямом эфире. Их ведущий уже говорит, что сейчас покажут кадры со склада и…»

Настя в ответ прошептала: «Какой там кадр?»

Юрист выломил слова: «Там кадр — файл, печать, кто-то в перчатках — и ваш браслет». Он замолчал, потому что смысл фразы был как удар по viber-подписке: «мы показываем то, чего не должно быть». Настя ощутила, как мир сжимается. Она не знала, что бежать — не выход, а оставаться — значит подготовиться к тому, чтобы смотреть, как твоя жизнь станет материальным доказательством чужой игры.

Дмитрий встал и посмотрел ей в глаза. — «Я выйду в прямой эфир и скажу правду», — сказал он. Его лицо было как стена, но в стене зияла дверь.

— Не делай это один, — отрезала Настя. — Правда — это не спектакль с одним актёром.

Он кивнул и позвал команду: юристов, IT, PR. Все должны были быть в студии. Это было не шоу ради шоу — это был план: вынести на свет документы до того, как в эфир выйдет фейк. Это означало риск: если у противника есть что-то сильнее — это не просто удар под дых, это удар по всему дому.

И тут, когда они уже собирались, телефон у Дмитрия зазвонил ещё раз. На экране — незнакомый номер. Он взял трубку. Голос, тихий и уверенный, сказал три слова, которые заставили комнату замереть:

— Выступление отменяется.

В трубке раздался звук: «…пока мы не предъявим вам условия». Конец связи. Всего несколько секунд — и в них было больше угрозы, чем в полугодичном пресс-релизе.

Над столом повисла пауза, как над старой наковальней: сначала молчание, потом — мысль о том, что ставка выросла. Дмитрий сжал кулак, а потом, не поднимая глаза, произнёс тихо:

— Значит, они готовы не только к грязи, но и к торгу. Это не просто медиа-атака. Это требование.

Настя села, чувствуя, что эта «личная жертва» может оказаться не жертвой вовсе, а катализатором большой игры, в которой репутации продаются и покупаются в кредит. Её пальцы невольно перебрали проволоку — маленький ритуал, который возвращал на землю.

— Что они требуют? — спросила она.

— Пока неизвестно, — ответил он. — Но условия — это, как правило, слово «платите».

И в этот момент за окном дома Орловых замигал свет — не тот, что от фонарей, а от камер, которые кто-то раздал по всему периметру. Казалось, что весь мир приготовился смотреть: кто уйдёт с поля, кто останется, и кто научится платить цену за правду.

На стол прилетело электронное письмо — вложение: «Условия.mp4». В названии — три слова и одна подпись. Подпись — та самая, которую Настя видела уже слишком много раз.