Десять миллиардов на её улыбку

Глава 17 — «Сад как зеркало»

Сад встретил их тихо — как и положено месту, где расходятся слухи и собирается правда: дорожки из белого гравия выглядели как нарочито аккуратные мысли, берёзы шептали о прошлых зимах, а фонтаны булькали с тем спокойствием, которым обычно обладают люди с миллионными счетами. Настя шла по аллее и думала о том, что в жизни всё красиво: пока не начнёшь смотреть со стороны под корни.

— Здесь всё выглядит как фильм про богатых людей, — заметил Дмитрий, провожая её взглядом. — Только у нас фильм с наличием продолжения: редакция насторожена, публика — слишком любопытна, а спецэффекты — за счёт бюджета.

Она улыбнулась: в его шутках было что-то от менеджера кризисов и от человека, который не боится иронии. И всё-таки цветы мешали шуткам — они были живые, и это напоминало: за пафосом живёт ежедневный труд, и тот труд нужно уважать.

Они прошли мимо розария, где каждая роза была подписана табличкой — «Посажено в память о…» — и Настя невольно задержалась у таблички с датой и фамилией, которая была почти как предмет археологии: «В память о Наталье Ивановне Орловой». Воздух пахнул старой историей, и у неё в голове мелькнула мысль: у каждой семьи есть свои ритуалы — у Орловых они выражались в саду.

— Я хотел показать вам это место, — сказал Дмитрий, — не только как подарок, но как зеркало. Когда я гулял здесь в детстве, мне казалось, что сад умеет говорить. Он говорил о том, что ошибаться нельзя — иначе сажать розы будут не для памяти, а для исправления репутации.

Она посмотрела на него — в его голосе был оттенок, похожий на правду, которую редко рассказывают по утрам в светском салоне.

— Почему сад? — спросила она, потому что ей всегда было любопытно: человек, который покупает сады, вкладывает зачем-то очень личное.

— Сад — это видимость спокойствия, — ответил он. — Вроде бы оно природное, но по сути — дело человеческих рук. У нас было так: поколениями выращивали образ, не задаваясь вопросом — кто платит за полив. Я рос с мыслью, что успех — это то, что не обсуждают, а соблюдают. И когда начались эти маленькие... махинации, я вдруг понял, что охранять образ легче, чем людей.

Настя слушала и думала, что в каждом слове — зерно: за маской порядка часто прячется страх потерять контроль. Её собственный мир был скромен, но честен: она знала цену каждой пайки, каждого часа за станком. Для неё слова Дмитрия звучали как откровение: мужчина, привыкший к силе, вдруг рассказывал о слабости — и это делало его не слабым, а настоящим.

— Вы почему-то делаете вид, что вам проще скрывать правду, — издевчиво сказала она. — Но правда не прячется в саду: она растёт, как сорняк, даже в самом аккуратном газоне.

Он хмыкнул: — Сорняки — это плохо. У них нет хорошего PR — только зелёные листья и наглость. Но если сорняк появляется в саду, значит кто-то никак не успевает полоть.

Они шли дальше, и его шаги звучали как чередование решений: шаг вперёд, шаг в сторону. По пути Дмитрий показал несколько уголков — беседку, где, как он сказал с лёгкой грустью, его отец любил пить чай и считать доходы, пруд, в котором когда-то плавали карпы, завезённые из далёких стран, и маленькую аллею, посвящённую «женщинам дома», где каждая табличка рассказывала о любви, горечи и прощениях.

— Когда в семье есть свои правила, — продолжил он, — иногда легче сделать вид, что тебя не трогает ничто личное. Мой отец учил: «Не показывай слабость. Покажи только результат». Я повторял это, как мантру, пока не понял, что результат не спасает тех, кто рядом.

Она подумала о том, как часто люди путают заботу и контроль. Ему, очевидно, многое пришлось пережить — и не только за время нынешнего скандала.

— Вы могли бы просто уйти от этого всего, — мягко сказала Настя. — Уйти и не смотреть на каждый новый заголовок.

— Я пытался, — ответил он пронзительно. — Уходил в работу. Но уход — это не решение, если твоя тень остаётся здесь и давит другим. Я решил взять удар на себя не потому, что хочу быть героем, а потому что мне важно, чтобы люди, которых я ценю, жили своей жизнью, а не сюжетом чужих газет.

Она смотрела на него и понимала, что в его словах есть план: не просто покрышка, а жёсткий шаг — расчёт. Он рискует — это верно. Но рисковать по-хорошему — это значит уметь считать последствия не только для себя, но и для других.

Вдруг из кустов прогремел смех — высокий и необычно звонкий. Из-за лавочки показался худощавый мужчина в очках, с грубой кепкой, который держал в руке блокнот и казался специалистом по ботанике, смешанным с театральным критиком.

— О, вы прибыли, — воскликнул он, подходя ближе. — Надеюсь, вы оцените редкость — у нас новые виды интриг расцвели, прямо рядом с розами.

— Представьтесь, пожалуйста, — сказал Дмитрий с той вежливостью, которой учили приёмам для гостей.

— Я — Павел, — сказал мужчина, кланяясь чуть театрально. — Я курирую общественные мероприятия и культурную часть сада. И позвольте заметить: сад — это не просто аллея. Это пространство диалогов. Мы бы хотели устроить серию концертов и выставок, чтобы оздоровить репутацию — и поддержать молодых ремесленников. Например — мисс Морозовой.

Настя прищурилась: предложения помощи в этом саду крутились уже не в воздухе, а сопровождались мельчайшими целями — «оздоровить репутацию», «поддержать молодых». Она уже понимала логику: культурные проекты хорошо работают в пиаре. И идея быть хозяйкой мастер-класса в собственном саду звучала как возможность — и как риск одновременно.

— Звучит заманчиво, — сказала она осторожно. — Но кто оплачивает проект?

— Спонсорство, — ответил Павел. — Наша платформа работает с людьми, которые понимают, что культура — это инвестиция. И у нас есть один щедрый меценат, который готов предоставить площадку и средства.

Дмитрий нахмурился, но не запретил; у него была привычка сначала слушать, а потом вычислять.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но при одном условии: все спонсоры проходят проверку, и мы будем контролировать содержание. Никаких скрытых интересов.

Павел кивнул так, будто это было прописано в контракте с судьбой. Они обменялись формальностями — и сад снова заполнился звуками: пения птиц, шагов по гравию и лёгких разговоров.

Настя отвела взгляд к маленькой скамейке, у которой лежал конверт — нелепое место для корреспонденции, и в то же время идеальное, если нужно было, чтобы письмо выглядело как «случайная находка». Она подошла и подняла конверт: на нём была надпись аккуратным почерком — «Для Насти. Не открывать при других».

— Кто-то не очень верит в запреты, — усмехнулся Дмитрий.

Она улыбнулась и, как мастер, который знает, что инструмент сначала изучаешь, а потом применяешь, разорвала конверт.

Внутри лежала простая фотография — та самая, где были два ребёнка на площадке, и подпись: «Они знали друг друга раньше, чем написали фамилии.» Но под фотографией аккуратно было приписано: «Смотри галерею камер, 23:14. Там будет твой ответ.»

Её сердце сделало то странное падение, которое бывает у людей, любящих не только ремесло, но и интригу. «Галерея камер» — где? В саду? В архиве? Кто прислал это? И почему это снова ставит крест на случайностях?

— Кто-то играет с нами в прятки не ради игры, — тихо сказала Настя.

— Кажется, — ответил Дмитрий, — что прятки закончились. Кто-то хочет, чтобы мы нашли их первым.

И в тот самый момент, когда над садом взвился последний луч заката, с телефона Павла пришло сообщение: «Экстренный монитор — кадры 23:14 загружены. Смотрите сейчас». Экран его телефона загорелся — и на нём мелькнула превью-картинка: знакомая аллея, силуэт… и кто-то, кто держал в руках папку с печатью.

Сад будто замер. В воздухе повисло нечто непроизнесённое: следующий шаг — или ответ, или провал.

Настя взглянула на экран и узнала в силуэте руку, украшенную тем самым браслетом… но это была не та рука, к которой они привыкли.