Договор с Дьяволом

Мать, которая стреляла

Время остановилось.

Я сидела на стуле, рука Доменико всё ещё лежала в моей ладони, тёплая и тяжёлая. Но мои глаза были прикованы к двери. К женщине в двери. К дулу пистолета, направленному прямо на сердце её сына.

— Уберите оружие, — сказала я, и голос мой вышел ровным. Странно ровным для человека, чьё сердце колотилось в горле.

Констанция улыбнулась. Та же ледяная улыбка, что за завтраком. Та же, с которой она бросала на стол фотографию шестнадцатилетней меня.

— Ты храбрая, девочка. Храбрее, чем я думала. Но храбрость — это роскошь, которую себе позволяют только победители. А ты — пленница.

— Я — его жена, — я медленно встала, не отпуская его руку. Моё тело затенило Доменико, закрывая его от дула. — И если вы хотите его у***ь — пройдите через меня.

Констанция наклонила голову. Её глаза — серые, как у сына, но без той трещинки тепла, что я иногда ловила в его взгляде.

— Ты думаешь, я не стреляю в женщин? — тихо спросила она.

— Я думаю, вы стреляете во всех. Но не в тех, кто нужен вам живым.

Щелчок. Она взвела курок.

— Ты умна. Жаль, что не наша.

— Я Вителло, — сказала я, и слово прозвучало как клятва. — Навечно. Помните? Вы сами сказали.

Констанция замерла. На мгновение — одно мгновение — в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на раздражение. Сложно было сказать.

— Отойди, — приказала она. — Это не твоё дело. Это семейное.

— Он мой муж. Это делает его дело — моим.

— Твой муж, — она рассмеялась, коротко и безжизненно, — это мой сын. И он предал меня. Он выбрал тебя вместо клана. Он приказал Луке не пускать меня в западное крыло. Он угрожал матери выгнанием. За тебя. За дочь убийцы его отца.

— Мой отец не убивал вашего мужа, — я произнесла это чётко, глядя ей прямо в глаза. — Вы сами это сделали. И мой брат знает правду.

Тишина повисла в комнате, густая и острая, как нож.

Констанция не моргнула. Но я заметила, как побелели её костяшки на рукояти пистолета. Как дрогнул её правый глаз. Как она сделала маленький, едва заметный шаг назад.

— Марко, — сказала она не вопросом. — Он рассказал.

— Да.

— Предатель. Как и я ожидала. — Она подняла пистолет выше. Теперь дуло было направлено мне в лоб. — Но ты не понимаешь, девочка. Ты не понимаешь, во что ввязалась. Этот мир — не твой. Эти правила — не твои. И если я не уберу тебя сейчас, ты разрушишь всё, что я строила двадцать лет.

— Что вы строили? — я не отступила. Ни на шаг. — Империю на лжи? Семью на крови? Вы убили своего мужа. Вы убили мою мать. И теперь хотите у***ь сына. Что вы такое, Констанция? Человек или чудовище?

Её лицо исказилось. Впервые за всё время я увидела на нём эмоцию. Не гнев. Не страх. Боль. Древнюю, глубокую, зашкалившую боль.

— Ты ничего не знаешь о моём муже, — прошипела она, и голос её дрожал. — О том, что он делал со мной. С Доменико. С Рафаэлем. Ты ничего не знаешь о цене, которую платишь, чтобы сохранить детей живыми. Так что не смей судить меня, девочка. Не смей.

Она сделала шаг вперёд. Я не отступила.

— Я не судю. Я защищаю.

— Защищаешь? — она усмехнулась, и звук был горьким. — От кого? От матери? От правды? От того, что он — мой сын, и я знаю его лучше, чем ты? Он не любит тебя, девочка. Он одержим тобой. Это разные вещи. Одержимость проходит. А когда она пройдёт — он бросит тебя, как бросил всё остальное. И тогда ты будешь молить меня о смерти.

— Нет.

Голос раздался сзади. Слабый, хриплый, но твёрдый.

Я обернулась.

Доменико лежал на койке, глаза полуприкрытые, лицо белое, как смерть. Но он смотрел на свою мать. И в его взгляде не было сына. Только дон. Только хищник.

— Опусти оружие, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Или я лично вышвырну тебя. Без денег. Без имени. Без права на могилу рядом с отцом.

Констанция замерла. Её рука с пистолетом дрожала.

— Ты угрожаешь матери?

— Я предупреждаю дона, — он попытался приподняться, но рухнул обратно, застонав. Я бросилась к нему, прижала к койке.

— Не двигайся, — прошептала я. — Ты истекаешь кровью, идиот.

— А ты… — он посмотрел на меня, и в его глазах плыло что-то такое, от чего комок подступил к горлу. — Ты стоишь перед пулей за меня. Второй раз за ночь.

— Заткнись.

— Алесса…

— Заткнись, Доменико. Сохрани силы.

Констанция смотрела на нас. На меня, склонившуюся над её сыном. На его руку, который он положил мне на талию, удерживая, не давая отойти. На наши глаза, которые искали друг друга в темноте, как будто вокруг не было пистолета и убийцы.

— Как мило, — сказала она тихо. — Как отвратительно мило.

Она подняла пистолет. Не на меня. Не на него. В потолок.

Выстрел оглушил комнату.

Я взвизгнула, припав к Доменико, закрывая его собой. Он обнял меня одной рукой, другой схватился за край койки. Мы лежали, прижавшись друг к другу, ожидая второго выстрела.

Но он не прозвучал.

Вместо этого раздались шаги. Быстрые. Тяжёлые. И голос Луки, рваный и дышащий:

— Дон! Дон Вителло!

Дверь распахнулась. Лука ворвался внутрь, автомат наготове. За ним — двое охранников. И Марко.

Констанция стояла у стены, пистолет опущен, лицо спокойное, как у Будды. Она даже не обернулась.

— А, Лука, — сказала она тихо. — Ты пришёл спасать своего дона от собственной матери? Как… трогательно.

— Мадам, — голос Луки был каменным. — Опустите оружие. Последний раз прошу.

Она посмотрела на него. Потом на сына. Потом на меня.

— Ты выиграла сегодня, девочка, — сказала она мне. — Но не потому что сильнее. Потому что он слаб. Потому что любовь делает людей слабыми. Запомни это.

Она бросила пистолет на пол. Звон металла по плитке — глухой, окончательный.

— Заберите её, — прошептал Доменико. — В подвал. До дальнейших распоряжений. Никто не входит. Никто не выходит.

Лука кивнул. Охранники подошли к Констанции. Она не сопротивлялась. Просто поправила жемчужное ожерелье и пошла к двери, гордая, как королева, идущая на эшафот.

У порога она обернулась. Посмотрела на сына. И на меня.

— Он не скажет тебе всей правды, девочка. Никогда. Потому что правда о нём хуже, чем правда обо мне. Спроси его про ночь, когда ему было шестнадцать. Спроси, откуда шрамы. И тогда решишь — стоит ли стоять перед пулей за этого человека.

Она вышла. Дверь захлопнулась.

Тишина.

Я лежала на Доменико, чувствуя его сердце под своей ладонью. Он дышал тяжело, но дышал. Его рука лежала на моей спине, пальцы впились в ткань платья.

— Алесса, — прошептал он.

— Не говори. Отдыхай.

— Она врёт. Про шрамы. Про…

— Я знаю, — я поднялась, смотря ему в глаза. — Я знаю, что она врёт. Но ты должен мне сказать правду. Когда сможешь. Всю правду.

Он посмотрел на меня. Долго. Безмолвно. Потом кивнул. Едва заметно.

— Обещаю, — выдохнул он. — Когда… смогу.

Я наклонилась, коснулась его лба своим. Он был горячим. Слишком горячим.

— Ты в лихорадке, — прошептала я. — Нужен врач. Снова.

— Нет, — он схватил мою руку, не давая уйти. — Не уходи. Пока… пока не скажу.

— Что?

— То, что должно было сказать… вчера. На алтаре.

Я замерла. Его глаза были закрыты, ресницы тёмные на бледной коже. Он дышал тяжело, почти задыхаясь. Но его пальцы сжимали мою руку так сильно, будто боялись, что я исчезну.

— Алесса, — прошептал он, и голос его был таким слабым, что я едва расслышала. — Я не хотел… забирать тебя. Я хотел… спасти. От неё. От себя. От всего. Но я… не умею… по-другому.

Его рука ослабла. Глаза закрылись. Дыхание стало ровным — сон, обморок, я не знала.

Я сидела рядом, держа его пальцы, и смотрела, как капает капельница. Утро пробивалось сквозь щель в занавеске, серое и холодное.

И тогда я заметила.

На полу, там, где Констанция стояла, лежал небольшой предмет. Я не видела его раньше — он был под пистолетом. Теперь, когда оружие забрали, он лежал на свету.

Ключ. Маленький, старинный, с гравировкой на головке.

Буква «А».

Моя буква.

Я подошла, подняла его. Тяжёлый. Холодный. Настоящий.

Я обернулась к Доменико. Он спал, неподвижный, далёкий.

Этот ключ — от чего? От сейфа? От двери? От тайны, которую он хранил?

Я сжала его в ладони, чувствуя, как металл впивается в кожу.

И в этот момент за дверью послышались шаги. Лёгкие. Осторожные. Не Лука. Не охрана.

Кто-то шёл к медпункту. Кто-то, кто не хотел, чтобы его услышали.

Я застыла, ключ в кулаке, сердце в горле.

Дверь приоткрылась на щель.

И в щели показался глаз.

Мой глаз.

Точная копия. Тот же цвет. Тот же разрез.

Только взгляд был чужим. Холодным. Мёртвым.

— Привет, сестрёнка, — прошептал голос за дверью. Но это был не Марко. — Давно не виделись.