Договор с Дьяволом

Поцелуй, который она выбрала

Я не знала, сколько прошло времени. Минуты тянулись, как часы, часы — как вечность. Я сидела на полу медпункта, прижав Доменико к себе, и считала его дыхание. Каждый вдох — надежда. Каждая пауза — ужас.

Его лицо было белым, как мрамор. Губы посинели. Рука в моей руке — холодная, мёртвая. Я терла её, дула, прижимала к своей щеке. Без толку.

— Дыши, — шептала я. — Дыши, чёрт возьми. Ты не имеешь права уйти первым. Ты должен мне объяснить. Восемь лет, Доменико. Восемь лет.

Дверь распахнулась. Я вздрогнула, инстинктивно накрывая его собой.

Вошёл мужчина в сером плаще. Старший, седой, с чемоданчиком в руке. За ним — Марко, молчаливый, с пистолетом наготове.

— Отойдите, — сказал врач, не представляясь. Он подошёл к койке, открыл чемодан, достал перчатки. — Много крови потерял?

— Слишком много, — голос Марко был сухим. — Пуля прошла насквозь. Но он был в сознании. Потом нет.

Врач кивнул. Он работал быстро, бесстрастно, как хирург на поле боя. Зажимы, антисептик, игла, капельница. Я отошла к стене, обхватив себя руками, и смотрела, как чужой человек решает, жить ли моему мужу или умереть.

— Группа крови? — спросил врач.

— Не знаю, — прошептала я.

— О-положительная, — сказал Марко. — Как у меня. У нас с ним… совпадает.

Я посмотрела на брата. Он стоял у двери, плечи опущены, пистолет спрятан. Он выглядел усталым. Не врагом. Просто уставшим человеком, который делал то, во что не верил.

— Ты знал его группу крови? — спросила я.

Марко не ответил. Врач подключил капельницу, ввёл что-то в вену Доменико. Потом достал стетоскоп, прислушался к груди. Молчал. Слишком долго.

— Ну? — я не выдержала.

— Жив, — сказал врач наконец. — Слаб. Но сердце бьётся. Переливание нужно, но я не взял пакеты. Придётся подождать до утра, когда привезут.

— Он… — я сглотнула. — Он выживет?

— Если не начнётся инфекция. Если не откроется кровотечение. Если проснётся в течение шести часов. — Врач посмотрел на меня, и в его глазах не было лжи. Только опыт человека, который видел слишком много смертей. — Он молод. Сильный. Упрямый. Шансы есть.

Он собрал инструменты, написал что-то на клочке бумаги, протянул Марко.

— Лекарства. Каждые четыре часа. Если температура поднимется выше тридцати восьми — звоните. Если не проснётся к утру — готовьтесь.

Марко кивнул. Врач ушёл так же бесшумно, как пришёл — тень в сером плаще, растворившаяся в темноте коридора.

Тишина.

Я подошла к койке. Доменико лежал неподвижно, грудь едва заметно поднималась. Капельница капала медленно, ритмично, как отсчёт времени.

— Иди спи, — сказал Марко за спиной. — Я присмотрю.

— Нет.

— Алесса, ты на ногах не стоишь.

— Я сказала нет.

Я села на стул рядом с койкой, взяла его руку в обе свои. Она была холодной, но теперь — не мёртвой. Просто спящей.

Марко вздохнул. Он подошёл, сел на второй стул, напротив. Между нами — Доменико, дышащий, но далёкий.

— Я должен тебе кое-что сказать, — тихо начал Марко. — И ты не захочешь это слышать.

— Я уже ничего не хочу слышать. Ни от тебя, ни от папы, ни от этой чёртовой семьи.

— Это про мать Вителло. Констанцию.

Я замерла. Подняла глаза.

— Что про неё?

Марко потёр виски. Он выглядел старше своих лет. Уставшим. Сломленным.

— Она убила нашу мать, Лесси. Двадцать лет назад. Не папа. Не война. Констанция Вителло лично пришла в наш дом и застрелила маму. Потому что мама знала правду. Про отца Вителло. Про то, как он умер на самом деле.

Мир снова качнулся. Я отпустила руку Доменико, не замечая этого.

— Что… что ты говоришь?

— Папа не убил дона Вителло. Это была Констанция. Она отравила своего мужа, чтобы захватить клан. Наша мама была свидетелем. Она видела, как Констанция подмешивала яд в вино. — Марко сжал кулаки. — Констанция пришла ночью. Я был ребёнком, мне было четыре года, но я помню крики. Я помню запах пороха. Я помню, как папа держал маму в руках и плакал. Впервые и в последний раз.

Я не могла дышать. Моя грудь сжималась, словно кто-то сдавливал её изнутри.

— Почему… почему папа никогда не говорил?

— Потому что Констанция угрожала у***ь нас. Тебя и меня. Если он откроет рот — мы мёртвы. Он молчал двадцать лет, Лесси. Он молчал ради нас. — Марко посмотрел на Доменико. — А потом этот человек появился в твоей жизни. И папа понял: если он не сделает первый шаг, Вителло заберёт тебя. Так что он подписал договор. Добровольно. Чтобы ты была женой, а не пленницей. Чтобы у тебя был статус. Защита. Право.

Я смотрела на брата, и слёзы катились по моим щекам, но я не плакала. Я просто… тонула.

— А ты? — прошептала я. — Почему ты с ним? С Доменико?

— Потому что он единственный, кто может остановить Констанцию. — Марко встал, подошёл к двери. — Он не знает правду о своей матери. Я пытался ему сказать. Но он не верит. Он верит только тебе, Лесси. Только тебе.

Он вышел, захлопнув дверь.

Я осталась одна. С мужем, который, возможно, умирал. С правдой, которая разрушала всё, во что я верила. И с выбором, который я не хотела делать.

Я взяла его руку снова. Прижала к своим губам. Она была холодной, шершавой, с шрамами на костяшках.

— Ты слышишь меня? — прошептала я ему в кожу. — Твоя мать убила мою. Твоя мать убила нашу маму. И я не знаю, что делать с этим. Я не знаю, могу ли я тебя ненавидеть за её грехи. Или… или прощать.

Его пальцы шевельнулись. Едва-едва. Я замерла, не дыша.

— Доменико?

Глаза оставались закрытыми. Но губы… губы шевельнулись.

— Алесса, — прошептал он, и это был не бред. Это был мой голос. Моё имя. — Не… уходи.

Я наклонилась. Моё лицо было в сантиметре от его. Я видела его ресницы, его щёчную кость, его тонкую родинку над бровью.

— Я здесь, — сказала я. — Я не уйду.

— Поцелуй… меня, — голос был слабым, почти неслышным. — Чтобы я… знал, что это не сон.

Я замерла. Мы никогда не целовались по-настоящему. В соборе — это была печать, захват, власть. А сейчас… сейчас он просил. И я хотела.

Я наклонилась ближе. Мои губы коснулись его — холодных, сухих, но живых. Я целовала его так, как никогда не целовала никого. Нежно. Страшно. Слёзы капали на его щеки, и я не знала, мои ли это слёзы, или его.

Когда я отстранилась, его глаза были полуприкрыты. Он смотрел на меня. Осмысленно. Слабо, но осмысленно.

— Ты… плачешь, — прошептал он.

— Заткнись.

— Для меня?

— Заткнись, Доменико.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Потом глаза закрылись снова, но дыхание стало ровнее. Глубже. Он спал. Настоящий сон, а не обморок.

Я сидела, держа его руку, и смотрела, как капает капельница. Утро было далеко. Правда — ещё дальше. Но в этой комнате, в этой тишине, с этим холодным мужчиной, который, возможно, был так же сломан, как и я… я почувствовала что-то странное.

Не ненависть. Не любовь. Что-то между. Что-то опасное. Что-то, ради чего стоит жить.

Я наклонилась, положила голову на край койки, рядом с его рукой. И уснула.

Меня разбудил звук. Щелчок. Металлический, холодный, знакомый.

Я подняла голову. Дверь медпункта была открыта. И в ней стояла Констанция Вителло.

В её руке — пистолет. Направленный прямо на сына.

— Доброе утро, невестка, — сказала она тихо, и улыбнулась. — Как жаль, что ты не послушала брата. И не убежала, пока могла.