Договор с Дьяволом

Отец, который не воевал

Я вышла из дома одна.

Марко хотел идти сзади, прикрывать, держать пистолет наготове. Я остановила его одним взглядом. Если отец пришёл убивать — он бы уже стрелял. А если пришёл говорить — я должна была услышать.

Дождь превратился в мелкую морось, холодную и назойливую. Двор был залит светом фар — пять, шесть машин, выстроенных полукругом у ворот. Люди в чёрном стояли у капотов, оружие наготове. Но не стреляли. Ждали.

В центре — мой отец.

Сальваторе Романо стоял босиком на мокрой брусчатке. Без пиджака. Рубашка мятая, промокшая, прилипшая к телу. Руки подняты вверх, ладони открыты к небу. Он выглядел так, как я никогда не видела — маленьким, сломленным, старым.

— Алесса, — его голос дрожал, но не от холода. — Подойди.

Я сделала шаг. Потом ещё. Десять метров. Пять. Три.

— Руки на виду, — крикнул кто-то из охраны Вителло с крыши.

Отец не опустил рук. Он смотрел только на меня. В его глазах — красные круги, мокрые от дождя или слёз.

— Я не пришёл воевать, — сказал он тихо, чтобы услышать только я. — Я пришёл забрать тебя. Живой.

— Ты продал меня, — мой голос был ровным. Слишком ровным. — Ты отдал меня ему. Подписал договор. Заплакал в зеркале и отдал.

— Я спас тебя, — он сделал шаг ко мне, руки всё ещё вверху. — Алесса, ты не понимаешь. Констанция Вителло хотела тебя у***ь. Когда тебе было пять лет. Она наняла ворожею, которая предсказала, что дочь Романо уничтожит клан Вителло. Что ты станешь их концом.

Я замерла.

— Мама узнала об этом. Она пришла к Констанции, умоляла оставить тебя в покое. — Голос отца ломался. — Констанция отравила её. Не потому что мама знала про мужа. Потому что мама знала про тебя. Она умерла, защищая тебя.

Дождь стучал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я не замечала.

— Ложь, — прошептала я.

— Спроси Доменико. Он знает. Он всегда знал. — Отец опустил руки, медленно, показывая, что безоружен. — Я купил Лиа, чтобы отвлечь Констанцию. Подмена, актриса, чудовище в подвале — всё это было для тебя. Чтобы она думала, что настоящая дочь Романо — безумная. Что угрозы нет. Я отдал тебя Вителло не за мир. Я отдал тебя, потому что знал: Доменико — единственный, кто может защитить тебя от матери. Лучше жена дона, чем мёртвая дочь.

Я стояла, дрожа. Мир кружился. Всё, во что я верила — отец-предатель, Доменико-монстр, мама-жертва — всё переворачивалось вверх дном.

— Почему… — голос едва выходил. — Почему ты не сказал?

— Потому что Констанция везде. В твоём телефоне. В твоих друзьях. В твоих мыслях. — Он сделал шаг, протянул руку. — Пойдём. Сейчас. Пока она заперта. Пока Рафаэль без сознания. Пока…

— Нет, — я отступила. — Я не уйду. Он ранен. Он…

— Он манипулятор! — отец закричал, и в его голосе прорвалось двадцать лет боли. — Он наблюдал за тобой восемь лет не из любви. Из одержимости. Это разные вещи, дочка. Любовь отпускает. Одержимость — ломает.

— А ты? — я подняла голову. — Ты отпускал?

Он замер. Его рука повисла в воздухе.

— Нет, — прошептал он. — Я не умел. И поэтому я здесь.

Он сделал ещё шаг. Я не отступила. Мы стояли в метре друг от друга, отец и дочь, разделённые ложью и дождём.

— Алесса! — голос раздался из окна медпункта. Хриплый, сорванный, но узнаваемый. — Не подходи! Не доверяй!

Я обернулась. Доменико стоял у разбитого окна, придерживаясь за подоконник. Его лицо было белым, рубашка в крови, но он стоял. Он дышал. Он видел меня.

— Доменико, ложись! — закричала я.

Слишком поздно.

Выстрел разорвал воздух. Не из толпы. Не с крыши. Из-за спины отца.

Я обернулась. Отец посмотрел на меня. Удивлённо. Потом вниз, на свою грудь. Там, точно в центре, расплывалось красное пятно. Небольшое. Ровное. Смертельное.

— Беги, — выдохнул он.

И упал.

Я вскрикнула. Бросилась к нему, упала на колени в лужу, смешанную из дождя и его крови. Его глаза были открыты, смотрели на небо. Рука сжимала мою так слабо, что я едва чувствовала прикосновение.

— Папа, — закричала я. — Папа, нет, смотри на меня, смотри!

— Это… не мои люди, — прошептал он, и кровь хлынула из уголка рта. — Это… он…

— Кто?! Кто, папа?!

Он не ответил. Его грудь поднялась в последний раз. И замерла.

Я сидела на мокрой брусчатке, прижимая его руку к своей щеке, и кричала. Без слов. Без смысла. Просто кричала.

Толпа за спиной отца расступилась. Люди в чёрном отступали, снимая капюшоны, показывая лица — не мои, не наши, чужие. И среди них, как тень, стоял Лука.

Он держал пистолет. Дым струился из дула. Он смотрел на меня. Не на отца. На меня. И улыбался. Той же улыбкой, что и всегда. Верной. Преданной. Фальшивой.

— Приказ выполнен, дон, — сказал он. Не мне. Кому-то за спиной.

Я обернулась к дому. К окну. Доменико лежал на полу медпункта, рухнувший после выстрела. Не в него. Рядом. Пуля разбила стекло, осколки посыпались на него, но он был жив. Он смотрел на меня. И шевелил губами.

Я прочитала по губам: «Беги».

Но я не бежала.

Я поднялась. Медленно. Мокрая, в крови отца, с ключом всё ещё в кармане платья. Я посмотрела на Луку. На его пистолет. На толпу чужих людей, которые ждали приказа.

— Кто твой дон? — спросила я, и голос мой не дрожал. — Рафаэль? Констанция? Или кто-то, кого я ещё не встречала?

Лука опустил пистолет. Сделал шаг ко мне.

— Ты умна, дона Вителло, — сказал он тихо. — Но не настолько, чтобы понять. Пока.

Он свистнул. Толпа двинулась к машинам. За тридцать секунд двор опустел. Только тела. Моего отца. Моей правды. Моего детства, которое я никогда по-настоящему не знала.

Я стояла одна под дождём.

Потом развернулась. И побежала к дому. К нему.

Доменико лежал на полу медпункта, среди осколков стекла. Я упала рядом, подхватила его голову. Он дышал. Его глаза были полуприкрыты, но он видел меня.

— Лука, — прошептал он. — Он работает… на старого дона. На моего отца. Он жив. Он всегда… был жив.

— Что? — я прижалась лбом к его. — Доменико, твой отец мёртв. Констанция его убила.

— Нет, — он схватил мою руку, пальцы впились в кожу до крови. — Он не мёртв. Он… прячется. Ждёт. И теперь, когда все думают, что я слаб… он придёт. За мной. За тобой. За всем.

Его глаза закрылись. Дыхание стало ровным — обморок. Но не смерть. Не сейчас.

Я сидела на полу, окружённая тремя телами — Лиа под простыней, отец во дворе, Доменико рядом. И я поняла: я больше не дочь Романо. Не жена Вителло. Не жертва.

Я — Алесса. И я буду воевать.