Б1, Б-2, Б-3...

15

Спуск занял почти три часа. Склон оказался сильно захламлён стволами упавших деревьев. К моему приезду тут почему-то забыли подмести и заасфальтировать, и я решил, что объявлю деду выговор сразу, как он в следующий раз заявится. А в том, что это произойдёт сразу, как стемнеет, я уже не сомневался. Так оно и случилось. К семи вечера я прошёл почти километр вверх по ручью, перевыполнив таким образом свой дневной план. Найдя небольшую полянку, я решил устроиться на ночлег. Первой спичкой разжёг костёр, разогрел банку каши, вскипятил в котелке литр воды и заварил чёрный чай со смородиной. Смородина в изобилии росла у самой воды в пропорции: пять кустов красной на один – чёрной. Почти всю ягоду, ещё не совсем дозревшую, уже склевали какие-то местные обитатели. Причём ягод чёрной смородины, той, что послаще, не осталось вовсе, а красная ещё местами виднелась. Местные обитатели дураками не были! Я склевал остатки кислицы, по запаху отбраковал её листья от запашистых листьев чёрной родственницы и закинул последние в котелок с кипятком. Съел кашу с сухарями, попил чай, раскинул на траве коврик и натянул над ним целлофан. Потом сполоснулся в ручье, переодел футболку и носки и лёг на лежбище. По вершинам вековых сосен, пихт и елей пробежал тяжёлый вздох. Вечерний ветерок пересчитал ветки перед сном и улетел дальше на запад. Быстро темнело. Я притащил пару гнилых пней и уложил их в костёр крест накрест с тем расчётом, чтобы сначала сгорел один, а потом – другой, чтоб хватило подольше. Хоть и было тепло, но ночью в тайге без костра грустно даже во сне. Комарьё и мошкара почти не портили картину, что очень радовало. Днём вокруг меня ещё кружили слепни с рёвом мессеров, но на то они и слепни, что ночью не летают. Мне на щёку сел комаришко и как-то стыдливо укусил. Не то укус, не то поцелуй старой знакомой: «Привет! Столько лет не виделись!»

  Я хлопнул себя ладонью по щеке и тоже сказал трупику:

-Привет!

  Потом долго лежал на коврике укрывшись одеялом и смотрел на меркнущую картинку. Когда картинка окончательно пропала и смотреть стало не на что, я стал смотреть то на костёр, то на звёзды. Зелёные ряды деревьев и кустов обратились чёрной непроницаемой стеной без деталей, голубое небо – тёмным покрывалом со множеством дырочек, два горящих пня - в шипящий ядерный котёл, где шла неуправляемая, неподвластная мне реакция превращения солнечной энергии двухсотлетней давности в свет и тепло. Звёзды надо мной тем временем собрались в какое-то неведомое созвездие, а Луна раз сто пробежала мимо него, трижды сменив полный лик на едва заметный месячишко и наоборот. Потом похолодало, и с чистого неба мне на лицо стали падать огромные снежинки. Я с головой забрался под одеяло и попробовал уснуть, но тут кто-то чихнул возле самого костра. Я подскочил и потянулся было к рюкзаку за петардой, но у костра маячили лишь тени, которые бы вряд ли испугались моих хлопушек. Одна тень наклонилась над костром, поворошила в огне рукой и сказала:

 -Месяца два назад он тут был. А, может, и не два. А, может, и не он! Скоро под снег всё уйдёт! Раньше надо было искать!

  Другая тень свистнула и похлопала себя рукой по бедру:

-Байкал, ко мне! След, Байкал! Хорош там за полёвками бегать, тапенамбур лысый!

  К двум человеческим теням подбежала тень какой-то большой остромордой собаки. Человеческая тень достала из тени своего рюкзака тень какой-то тряпки и дала понюхать собачьей тени. На миг мне показалось, что это тень моей любимой синей адидасовской футболки, которую я ношу уже десять лет – и ни одной дырочки! Вот что значит настоящее немецкое качество! Собачья тень сунулась в неё носом и направилась прямиком ко мне. Я от неожиданности схватил петарду, чиркнул зажигалкой и кинул снаряд в собаку. Петарда пролетела сквозь неё, упала почти к ногам человеческих теней и через секунду оглушительно бабахнула.

-Ты слышал? – одновременно спросили друг друга тени. – Вроде как выстрел!

   Собачья тень от хлопка вздрогнула и остановилась. Шерсть на её загривке встала дыбом, и она уставилась прямо мне в глаза. В этот момент из-за дерева, недалеко от которого я устроил бивак, вышел Плёс и сел рядом со мной. От него так несло псиной, что первая моя реакция была не испуг, а отвращение. Я отшатнулся от него скорее не потому, что никак не ожидал его увидеть, а потому, что дышать возле него было нечем. Плёс не отрываясь смотрел в глаза собачьей тени, словно гипнотизируя её. Тень взвизгнула и метнулась сначала к костру под ноги хозяину, потом решила, что это – не спасение, и рванула дальше в лес, вниз по ручью.

-Байкал! Байкал, ко мне! Чё за хрень сегодня с ним творится! Медведь поди где-то? Так он на мишку по-другому реагирует! Тигров тут нет. Жена к матери в Питер уехала. Чего он испугался, нумизмат хренов?

   Человеческие тени вытащили очертания пистолетов и пару минут постояли молча, прислушиваясь и приглядываясь. Плёс всё это время смердел рядом со мной, не двигаясь и не издавая ни звука.

-Сдаётся мне – не найдём мы его уже нынче! – сказала левая тень. - Вон, снова снег пошёл. Через пару дней нас самих спасать придётся. И без собаки остались! Куда этот сука блохастая помчался, словно привидение увидал? И связь пропала! Говорил же майору – тут только через спутник возьмёт!               

-Предлагаю выбираться обратно на перевал! – помолчав, ответила правая. - Поздно уже. Темнеет нынче в девятнадцать ноль четыре. Успеть бы наверх выскочить. Честно говоря, мне тут самому как-то не по себе. А кострище это мог кто угодно тут развести. И вообще, из-за какого-то придурка мне тут убиваться не в кайф. Пусть шеф вертушку заказывает! Хотя тут сесть некуда! Ерунда какая-то вообщем. Кто его сюда гнал!

-Да, в октябре тут лазить – это надо очень сильно природу любить! Я думаю – он сюда вообще не приезжал! У бабы какой небось ошивается, а мы тут в дурачков играем.  Ну? За что голосуем?

   Тени проголосовали единогласно, развернулись и ушли вниз по течению, не убирая пистолеты в кобуры, озираясь и временами крича.

-Байкал! Байкал, мать твою сучью перемать, трах твою в японский нос тарарах!

-Ушли! – сказал я Плёсу, когда всё затихло.

   Тот глянул на меня, грустно покивал головой и беспредельно уставшей походкой старого больного пса ушёл в кусты на опушке и там пропал вместе с запахом. С неба снова прокинуло пригоршню снега. Я закрыл голову одеялом и уснул.

*  *  *

  «Ну и сны у меня на свежем воздухе!» - подумал я, с трудом открывая слипшиеся глаза.

   Восьмой час. Где-то за горой уже светило солнце, но в моей долине пока царил полумрак. Над речкой картинно поднимался утренний туман. Два пня, почти исчезнув за ночь, ещё дымили россыпью головёшек. Ни снега, ни следов, ни собачьего смрада. Какие-то мелкие пташки порхали в смородиновых зарослях над речкой и щебетали на все лады. Наверно, ругали меня по всякому за то, что съел их ягодную заначку. Монотонно шумела вода. Всё как вчера. Как тысячу лет назад. Как миллион лет назад.

   Я допил вчерашний чай, собрал рюкзак и двинул дальше вверх по течению. Левой – правой, левой – правой. Шёл я по старой  заросшей дороге, которую пробили в этой глухомани то ли сталинские зэки, то ли ещё столыпинские переселенцы – золотари. По этой дороге когда-то мы заезжали сюда с отрядом геологов, и с тех пор, похоже, тут никто не ездил. Сейчас тут не проехал бы даже танк, не то что наш ГАЗ-66. Колея оказалась местами сильно размыта, перегорожена упавшими соснами и берёзами, на ней вымахали осины в ногу толщиной. При движении я издавал много шума, и то тут, то там слышалось характерное хлопанье огромных крыльев: взлетали испуганные глухари. Надо мной почти постоянно кружили сороки. Они орали на всю долину, сообщая своим, что идёт чужой. Потом на какое-то время сорочий эскорт отставал, но через час его неизменно заменял другой. Пернатые изрядно поднадоели своими несимфоническими звуками, зато я мог не опасаться неожиданной встречи с топтыгиным. Пару раз на моём пути оказывались отпечатки медвежьих лап, часто попадались следы копыт разного калибра от козы до лося. Но никого крупнее вороны в поле моего зрения не выскочило. Стояла жара и духота. Солнце выпаривало из земли влагу, и я шёл словно в жиденьком киселе. Папоротник, кипрей, какие-то циклопические лопухи и другие травы и цветы - мечта коровы, в сортах и видах которых я не разбираюсь, стояли в свой максимальный рост под два метра, и я пожалел, что не отправился в этот поход в сентябре, когда трава уже лежит, убитая первыми заморозками. Через час ходьбы моя спина промокла от пота до самого рюкзака. Каждые два-три часа я делал привал, иногда кипятил полный котелок чая, половину выпивал сразу, а половину наливал в бутылку из-под минералки и выпивал уже на ходу. Из ручья я старался не пить, по опыту зная, что схватить ангину на такой жаре – плёвое дело, а больное горло в тайге – хуже простреленной пятки.

   Есть на такой жаре почти не хотелось, зато когда стало темнеть и холодать, я остановился на ночлег и понял, что жутко проголодался. Разогрел на костре банку каши и банку тушёнки, сел на камень у воды, опустил раскалённые ноги в прохладную воду и неторопясь поужинал. У ног тут же образовалась стайка пескарей, которым я сплюнул пару недожёванных сухарей и стал наблюдать за битвой рыбёшек. Вслед за сухарями отправились несколько слепней и комаров и остатки каши из банки. Пескари так раздухарились, что я стал опасаться за свои ноги. Пока я наблюдал за рыбой, метрах в ста на противоположный берег выбрался бобр, почистил шубу, отряхнулся, задумался на минуту и снова ушёл на дно. Потом пескари разом исчезли, и у ближайшей коряги мелькнула узкая тень щуки. Ещё через десять минут передачи «В мире животных» по кристально чистой воде сверху потекла муть: кто-то большой выше по течению перешёл реку. Кукушка насчитала мне полтора, зато счастливых года и замолкла на полуслове, как бы давая понять, что ошиблась в большую сторону. Мол, сразу не разглядела – кто таков, а когда разглядела – почти успела кукукнуть дважды. Ну, не перекукивать же заново! Неприлично. Не в её правилах!

  Жизнь в лесу кипела! Я наблюдал за дрожанием какой-то травы, растущей из-под воды, но тянущейся на воздух, к солнцу. За бликами заходящего солнца на воде. За охотой какой-то пташки на мотылька. Тот раз за разом уворачивался, в последний момент делал кульбит и шёл вниз, и воробей никак не мог навести прицел. Истребитель сделал заходов десять – и каждый раз мотылёк его обманывал. В итоге мотыль выбрал из двух зол и упал в воду, а косоглазый воробей улетел. Мотылёк бил намокшими крыльями по воде, пытаясь взлететь, но шансов у него не было. Когда течение проносило его мимо меня, я спрыгнул с камня, сделал пару шагов от берега, зашёл в воду выше колен и подставил ладонь. Героический хитропопый насекомый вплыл мне в руку, был перенесён мной на берег и посажен на лист лопуха такого размера, что с точки зрения козявки это была палуба авианосца. Только тут я заметил, что уже поздний вечер, и это значит, что кино про природу без рекламных пауз я смотрю больше двух часов.

   Ночью снова пошёл снег. Я проснулся оттого, что замёрзли уши и нос, открыл глаза и увидел, что всё вокруг белым-бело, луна в бешеном темпе наматывает по небу круги, а около моего костра правым боком ко мне на корточках сидит дед, протянув к огню руки. Где кончались его передние конечности – было непонятно, потому что они, как и весь дед, просвечивали насквозь, и то, что оказывалось за ними, лишь слегка замутнялось и преломлялось.

-Дед, почему тут каждую ночь – зима? Грибы помёрзнут! У меня Жозефина Павловна задубела!– поинтересовался я, грея нос в кулаке.

  Дед пожевал губами, пошевелил руками, покрутил головой. Говорить ему явно не хотелось. Он витал где-то очень далеко и на такие мелочи отвлекаться не желал.

-Хоть скажи – кто были те двое с собакой? – повысил голос я. - Сдаётся мне – они искали кого-то. Сдаётся, что меня. И Луна чёт словно «Ferrari» в «Формуле-один» носится. Того гляди – с трассы вылетит!

-Не вылетит! Не боись! – соизволил издать тихий звук призрак.

  Видимо, тема Луны оказалась достаточно значительной, чтоб отвлечься от чего-то вечного.

-Тебе чичас не про Луну надо думать. Ты о грехе своём думай и о том, чтоб добраться до места. Вон, у тебе мозоль на пятке! Как завтра пойдёшь? Ты об мозоли думай, а не об планетах! Ты, главное, туда дойди и всё, что спланировал – сделай! А дальше – как хошь! Дальше - твои дела.

-Мозоль я проткнул и нитку в нём на ночь оставил. За ночь вода вся уйдёт, я его пластырем залеплю – и нормально. А вот если снег до завтра не сойдёт – я к вам точно не доберусь!

-Сойдёт! А на ту ночь его мобыть и не будет уже. Потому нынче январь, а там будет апрель. Ты спи! Лопату не забыл? И топор? Я топора не вижу! Чем крест рубить станешь?

-У меня нож здоровенный заместо топора! Рассказать, как я с ним однажды в аэропорту Кызыла чуть в неприятность не попал? Хотя, какое тебе до этого дело! Я даже икону взял! Две сотни на вас, нехристей, потратил! Лишь бы отвязались!

-Я не нехристь! Я католик! Спи уже! Не высписси  - как завтра ногами будешь двигать! Спи! И ещё – мы тут решили: один крест ставь. Детям отдельно не надо. Один чтоб на всех.

-Мать родная обо мне так не заботилась! Один так один. Баба с воза – кобыла в курсе. Ладно, буду спать. А ты сугробы чтоб разгрёб к утру и кофию мне в постель к восьми! Католик, едри тебя!

   Я вытащил из рюкзака и надел свитер и вязаную шапочку, залез под одеяло и мгновенно уснул.

*  *  *

  Хорошо, что меня никто не видел на следующее утро. Я очнулся от жары. Был уже десятый час, прямо надо мной стояло огромное солнце, а я плавился под одеялом в штанах, шапке и свитере, и всё никак не мог проснуться даже не взирая на пять комаров, одновременно качавших мою кровь из левой щеки! Наконец ночные кошмары сменились утренними реалиями, и я, раздевшись догола, плюхнулся в воду, забыв про кровожадных пескарей. Прохладная вода окончательно привела мозги в рабочее состояние. Я позавтракал, собрался и двинул дальше. Левой – правой, левой – правой. Сначала ноги шли плохо, а от рюкзака начинали болеть плечи, не говоря про поясницу. Помнится, после четвёртого курса на практике в Туве такие расстояния я проходил без проблем, почти бегом, а потом ещё хватало сил до утра веселить Ю-1, студентку из Воронежа. Старею! Возможно, это мой последний маршрут. Даже не исключено, что это маршрут в один конец и половина банок каши мне не пригодятся: ведь неизвестно, что приготовила мне там судьба в виде деда! Но я дойду до конца и сделаю то, что мне положено! А дальше? Дальше не думается. Мысль упирается в стену. Есть в стене дверь? Или там стоит обветшалая лестница? Или прокопан лаз? Или пробита брешь? Или у стены стоит взвод солдат с винтовками и безразличным старшиной и ждёт моего прихода? Но другого пути иначе как к этой стене у меня уже нет. В жизни масса ответвлений, перепутий и перекрёстков судьбы. Пойдёшь направо, пойдёшь налево… И передо мной многие годы расстилались миллионы вариантов развития. К примеру, лет уже шесть тому как… какой! Девять! Девять лет назад я стоял на распутье. Вернее, лежал на распутной и думал – как поступить? З-3 давно и недвусмысленно намекала, что она – женщина дела, поэтому в её ближайшие планы входит открытие своей туристической фирмы, выход замуж и свадебное путешествие в Париж. Она может себе это позволить, поэтому от будущего мужа требуется совсем немного: вести себя прилично, команды выполнять быстро, без команды не лаять, по вечерам бриться, трахаться качественно. Стыдно, но я месяца три на полном серьёзе обдумывал деловое предложение. Три месяца решал: какой ценник повесить себе на грудь? Продаться или нет за Париж и новый Nissan? И если продаться, то потом, глядя сверху вниз на противогаз из кирпичного подбородка и слега раскосых глаз, каждый раз представлять себя в объятиях Джины Лоллобриджиды и думать, что Париж увидел – можно и помирать? Помирать-то можно, но не с тоски же! З-3 слово сдержала: открыла, вышла и уехала. Только не со мной. Но сейчас всё просто: надо дойти! Без вариантов, как в том застрявшем лифте! Поэтому я дойду – а там поглядим.

  Левой - правой, левой – правой. И так пять часов без остановок. Обошёл осинку слева, обошёл берёзку справа. Наступил на белянку, перепрыгнул через еловый груздь, облизнулся на семейство крепких рыжиков. Перелез через поваленную сосну, пробрался обочиной мимо лужи с головастиками в старой колее. Пожевал кислицу, выгрыз молочные орехи из упавшей на тропу смолистой кедровой шишки. Около любой лужи – тысяча бабочек, которые даже не хотят взлетать, когда над ними нависает мой ботинок. Кусты и скалы вокруг увешаны сетями паутины, и жирные пауки ждут очередного мотылька в гости к обеду. Я наступаю в свежий медвежий след, останавливаюсь, прислушиваюсь, достаю петарду, вглядываюсь в темноту чащи. В след продолжает затекать мутная вода: зверь стоял тут пять минут назад и ушёл, услышав меня. Далеко ли ушёл? Или ждёт меня вон за тем выворотнем? Вокруг мёртвая тишина. Только тревожный клёкот какой-то хищной птицы в синей высоте, шум речки и монотонный разговор деревьев с ветром. Привал. Обед уже начинающей надоедать кашей с сухарями. Полный котелок чая с чагой и смородиной. Две полные кружки без сахара – внутрь себя, остатки – в бутылку.

  Левой-правой, левой-правой почти до восьми вечера. Ходьба на длинные дистанции в тайге не так утомительна, как в городе. Не берусь определить причину этого загадочного явления, но больше двух часов по улицам, скверам и магазинам лично я ходить не могу: на третьем часе хочется лечь и заплакать. В тайге же идёшь то в горку, то с горки, всегда - с грузом, в костюме и сапогах, потеешь, постоянно петляешь и отмахиваешься от кровососов. Но устаёшь при этом впятеро меньше!

   Примерно через час после того, как солнце скрылось за горой, я пришёл в наш старый лагерь.

-Привет, народ! – заорал я радостно.

-У-ху! У-ху! – откликнулся откуда-то из чащи удивлённый филин.

   На этом месте двадцать пять лет назад я прожил около месяца и больше никогда не был, кроме как во сне.  Тут, судя по всему, за это время вообще никого не было: из земли торчали лишь пара жердей – скелет одной из наших палаток. Вокруг – буйство травы, местами потоптанной и поеденной какими-то травоядными. Но ощущение такое, словно вернулся домой после долгой командировки. Вот тут спал я, тут – напарник, там мы обедали и сушили донные пробы, тут я сидел у костра, курил и строгал ножом берёзовый кап. Образы и предметы прошлого проявлялись из травы, материализовывались из воздуха. Всё становилось почти как прежде. Всё, кроме меня.

   Я развёл костёр на старом месте и лёг спать туда же, где стояла наша палатка: под огромный кедр со стволом окружностью обхвата в три.

-Спокойной ночи всем! – громко крикнул я в темноту, задёргивая целлофан над головой.

-У-ху! – ответил филин.

-Давай, давай, дрыхни! Заутре главный день! – пожелал мне на ночь дед.

-Карауль меня от медведя, старый! Чтоб не скрал меня топтыгин во сне! – приказал я деду. - Вон их тут сколько миллионов бродит! Всё истоптано!

-Нужен ты ему сто лет, медведю-то! – прошамкал дед, садясь ближе к огню. – У ево тут жратвы – на каждом углу. Будет он рот об всякого дурачка поганить!

   Уже засыпая, я почуял знакомый запах псины и попросил через плечо, не открывая глаз:

-Плёс! Будь другом! Отойди мля подальше! От тебя несёт как от… как от живого!

   Тяжёлый вздох в темноте. Зашуршала от ветра трава, хрустнула на дереве сухая веточка, воздух перестал напоминать газ кожно-нарывного действия. Я, поморщившись от боли в коленях и пояснице, уложил гудящие ноги как смог поудобнее и улетел в ничто.

  Просыпаться ночью от холода у меня уже начало входить в привычку. Я откинул целлофан. Костёр догорал, Луна носилась где-то за тучами и появлялась из-за них то тут то там, то круглая, то обломыш, словно мама играла с ребёнком в игру «Ку-ку», прикрывая лицо ладошками и выглядывая из-за них то оттуда, то отсюда. Проблесков зари на небе в ближайшее время не предвиделось. Снег лежал толстым слоем под деревьями, но на поляне его почти не осталось.

-Апрель ужо! Весна нонеча какая-то дурная! В марте тёпло началось, а в апреле – как в феврале навалило! Ничё! Лето своё всё одно возьмёт! – опередил мои возможные вопросы дед, сидящий всё так же у огня и просвечивающий как медуза.

   Я ничего не стал говорить. Апрель так апрель! Спать хотелось убийственно! Я натянул свитер, шапку, перевернулся на левый бок, поскольку правый затёк от лежания на жёсткой подстилке, и снова уснул.

*  *  *

-Вставай! Счастье проспишь! Дел много нонче! – проскрипело у меня над ухом.

   Было уже светло, но солнце освещало лишь вершины гор, а местами – верхушки деревьев на этих вершинах, и я пожалел, что не взял с собой фотоаппарат. Лиственницы и осины на склонах уже начинали желтеть, а восходящее Солнце добавляло дополнительную желтизну картине, окрашивая пейзаж в совершенно гепатитовые цвета. 

  В низине, где я ночевал, ещё стоял туман. При первом же шаге в сырую траву я вымок по пояс.

-Век бы такого счастья не видать! Не мог ты ещё часик подождать! – выругался я заплетающимся со сна языком вкупе с пересохшими полопанными губами, но дед уже слился с туманом и вознёсся.

   Я неторопясь искупался в тёплой заводи, позавтракал, и когда двинулся дальше вверх по ручью – трава уже почти не брызгалась. Рюкзак по мере убывания консервов становился легче, но и подъём ближе к истоку делался круче. Я постоянно шагал хоть немного, но в гору. Остатки дороги исчезли. Приходилось идти как тогда: то прямо по руслу ставшего совсем узеньким ручейка - переплюйки, то петляя какими-то козьими тропами, которые появлялись и исчезали когда им вздумается. Вот и поворот направо. Мой пульс участился до неприличного, когда я вышел из ущелья на ту поляну, где некогда меня радушно встретили покойник с собакой. На месте похорон никаких следов этих самых похорон мне смаху обнаружить не удалось. Где-то тут я тюкал землю молотком, резал  и рубил тесаком корешки и смотрел в небо: не следит ли за мной спутник? Но где точно – в густой траве было не разобрать. Я снял рюкзак, достал тот самый нож и принялся косить траву. Буквально через пять минут я наткнулся на небольшую ямку в земле. Грунт когда-то давно чуть просел, и только я знал – почему.

-Дед, тебя я нашёл! Осталось найти твою жену! – стоя в траве, которая была выше меня на полметра, громко сказал я яме, но голос утонул без остатка в огромности пространства и шуме ветра.   

   Я вновь чувствовал себя актёром, стоящим на сцене какой-то грандиозного театра, и понимал, что зрителей, кроме комаров и бабочек, нет. Мой спектакль вновь нужен лишь мне, поэтому играю я только для себя. Пьеса подходит к финалу. Но огромный зал от хребта до хребта пустует уже тысячи лет. Нет О-3, которой явно бы понравилось всё, что ни сыграй, и нет даже спутника – шпиона над головой. Я могу сейчас зарыдать, засмеяться, пасть на колени или воздеть руки к небесам – всё это останется только в моей памяти игрой на несуществующую публику и посрамлением моего принципа «Никого нет»!  Значит - прочь понты и шелуху! Делай, товарищ, только то, что чувствуешь! Только то, что действительно необходимо делать! Но что же сейчас необходимо лично мне?

   Я сел около ямы, потом лёг, надвинул кепку на глаза, зажал в зубах какую-то травинку и замер. Это была та стена, за которой открывалась неизвестность. От земли шло тёплое испарение, но спина и без того насквозь промокла от пота, поэтому на такие мелочи я не обращал внимания. Соломинка во рту быстро испустила кисленький сок и превратилась в несъедобную размочаленную палочку. Я наугад, не открывая глаз, сорвал другую. Надо мной висело маленькое белёсое облачко, много ниже летали какие-то шустрые птицы, по сторонам стрекотали кузнецы, а у самого носа крутились надоедливые мухи, не давая сосредоточиться на главном.

-Ну и чё разлёгся? – не утерпел дед.

   Видно его не было. То ли по законам природы днём быть видным ему не полагалось, то ли ввиду полупрозрачности он полностью сливался с пейзажем.

-Думаю! – честно ответил я. – Ты не поверишь, инвизибл, но я просто думаю! Может человек лечь на землю и минуту подумать в тот момент, когда уже полвека прожито, а зачем – непонятно? Я всю жизнь куда-то бежал! Чего-то хотел! А теперь я хочу просто спокойно полежать и минуту подумать! Одну минуту! На этом месте закончилась первая треть моей жизни. Нынче заканчивается вторая. Сегодня я замкнул круг длиною в четверть века. Надо начинать новый. Видимо – последний.  А с чего его начинать – не знаю. Может – и не надо уже ничего начинать? Лучше чем было уже не будет, а хуже – не хочется. Впереди –  артрит, тросточка, язва желудка, зубы в стакане, походы по врачам, пародия на пенсию. Уступите место инвалиду! При предъявлении пенсионного – скидка на вчерашний хлеб пять процентов. То ли выпить рюмку на праздник, то ли прожить лишнюю неделю? Непонимающий взгляд в сторону красотки: а это у неё зачем? Инфаркт и последние сутки полного одиночества на полу в коридоре в бессильном ожидании конца.  Скромные похороны в закрытом ящике за счёт райсобеса и, наконец, встреча с тобой, уродом. Кстати, урод! А ты-то чего суетишься? У вас там – что? Тоже куда-то торопятся!

-Мы с тобой тут не встретимся, не мечтай! Тут встречаются только с близкими душами. Иди жену откапывай, думатель! По оконцовке будет тебе сюрприз! – прошелестел по траве шёпот.

-Вряд ли ты меня чем-то сможешь удивить, старый! – грызя пятую травинку пробурчал я и убил на шее комара. – Ураган на меня напустишь? Тигра натравишь? Да на корню я тебя видел с твоими сюрпризами! Я тут не потому, что меня кто-то принудил или я испугался. А потому, что мне это самому надо! Прогулялся, свежим воздухом подышал. Мотылька вон из речки спас. Мне за это призов не надо. И стращать сюрпризами меня – дело дохлое.

-Забыл - что тебя просили принесть? Про пирамидку ониксовую забыл? А я тебе её приготовил! Жену иди откапывай! Там и сюрприз!

-Офигеть! – только и нашёлся что ответить я.

  Но даже такую банальность я сказал, взяв перед тем длительную паузу. Сказал веско, и прям увидел, как О-3 покрылась мурашками и, аплодируя, вскочила с кресла. Я встал, поклонился всем зрителям разом, увернулся от летящих букетов, взял рюкзак и побрёл в самый исток ручья.

  Тут всё оказалось именно так, как в том сне. Амфитеатр из вертикальных скал высотой метров больше ста. Два ручейка: горячий и холодный. Кедры с кучей шишек и грибами у корней. Широченная поляна с избой, задняя часть которой прижалась к скале. Треть высоты избы вырыта в земле, выше идут четыре венца толстых сучковатых брёвен и крыша, крытая корой и ветками. Рядом загон или сарай, тоже одним боком прижавшийся к вертикальной скале. Всё это когда-то выглядело так. Теперь же передо мной лежали сгнившие руины, покрытые мхом и заросшие крапивой и кипреем. Не знай я - где и что искать – по этой поляне можно было бы шариться неделю и ничего не найти. Всё, созданное когда-то несчастными людьми, слилось с ландшафтом. Волшебная долина с видимым удовольствием забрала себе то, что когда-то случайно утратила.

   На то, чтобы разобрать руины избы, у меня ушёл час. Брёвна разваливались в руках на трухлявые вонючие куски, из которых лениво выползали какие-то белые жирные гусеницы. Большую часть времени я потратил на борьбу с травой. В углу избы некогда стояли дощатые нары, над которыми был натянут кусок клеёнки. Теперь же это выглядело не более, чем труха от досок, на которых лежала труха от клеёнки. Под ней я нашёл человеческий череп, тазовую кость и ещё с десяток костей помельче. Набор вряд ли оказался полным, но дед меня об этом заранее предупреждал. Я ещё поковырял палочкой в трухе, нашёл пару рёбер и бедренную – и сложил всё в большой крепкий целлофановый мешок. Рядом с остатками нар лежали остатки столика, на которых выделялась своей незапылённостью синенькая с белым крапом каменная пирамидка с кулак размером. Все остальные вещи, что мне удалось увидеть и идентифицировать: таз, чайник, ложка, одеяло, пара звериных шкур – являли собой лишь ржавые гнилые контуры, распались до атомарного состояния и были вовлечены в природный круговорот. Но эта пирамида бросала вызов долине, мху, тлену и самому здравому смыслу! Её словно вчера привезли из какой-то подземной камнерезки, поставили поверх всего, сдули напоследок пыль, перемигнулись, мерзко потёрли синие бородавчатые ручки и пискнули: «Бежим! А то уже слышны шаги этого идиота! Поглядим-ка на его рожу, когда он её найдёт! И на его рожу после того, как эта штука сработает! И-ххи-хи-хи-и!» Но ничьих посторонних следов со взмученной водой рядом не наблюдалось, поэтому появление тут данного артефакта осталось для меня загадкой.

   Я вышел из тени и покрутил камень перед глазами. Форма пирамиды казалась идеальной. Грани отполированы так, что в них можно было смотреться вместо зеркала. Об углы я чуть не проткнул палец. Ни одной выщерблины, ни единого скола! Я сам какое-то время занимался обработкой камней, поэтому сразу оценил работу. Она была выполнена на таком уровне, какого я не видел никогда! Появление этого произведения искусства в данном месте никакой логике не поддавалось. Хотя, моё появление тут тоже вряд ли можно назвать заурядным!

   Завернув удивительную находку в свитер и убрав в рюкзак, я пошёл было обратно на поляну, но, пройдя десять шагов, вернулся, откинул мусор с того места, где некогда стоял сарай, и заглянул внутрь. Из земли желтел рогатый череп, в стороне в землю влипли несколько куриных перьев. Что и требовалось доказать. Хоронить козу я не собирался, но узнать – правду ли дед говорил на тему домашних животных – я был обязан. Дед говорил правду. Убив его, я загубил его жену и их живность. Не то, чтобы после осознания содеянного надо мной разверзлось небо или плечи придавила непосильная ноша тяжкого греха, но узнать мне это было необходимо. Не идти же сюда ещё раз через четверть века с матюками и хлопая себя по лбу: мол – был рядом, а про козу не глянул!

   Вернувшись к ямке на поляне, я достал сапёрную лопатку и за какой-то час докопался до первой косточки. Процесс копания на этот раз оказался так прост и лёгок, что я даже не успел им увлечься, как это часто со мной бывает, когда я делаю тупую монотонную работу. Земля оказалась рыхлой и без корней, хотя слёживалась столько лет!