Ночью я почти не спал, в голове кадр за кадром прокручивалась, заснятая моим сознанием пленка о том, чему я был свидетелем. Но почему-то чаще всего она показывала мне не новоявленного апостола смерти, а Николая. Его бледное, вдохновенное, как у поэта лицо, то и дело вспыхивало в моем возбужденном воображении. Только вдохновение это было вызвано не приливом творческой энергии, а стремлением как можно скорее перейти черту, отделяющую наш грубый, зато зримый и осязаемый мир от мира неведомого и невидимого.
Я сам не совсем понимал, почему меня так задела судьба этого совершенно незнакомого мне юноши. Насколько я успел изучить себя за годы жизни, я никогда не был сострадателен и вполне спокойно переносил страдания и смерть даже близких людей. И когда хоронил
