ИСКРА ВО МРАКЕ

Глубина бездны и холодный свет

Тьма была не просто отсутствием света; она была осязаемой, липкой и шепчущей. Лира плыла в ней, как щепка в безбрежном океане, ощущая давление со всех сторон. Голоса. Их было много, и они звучали как искаженные эхом песни, иногда складываясь в слова, иногда распадаясь на неразборчивый гул.

Шестьсот тринадцатая… Искорка… Наша…

Перед внутренним взором Лиры проносились обрывки воспоминаний, словно кадры на сломанной кинопленке: безликие фигуры в белых халатах, мерцание операционных ламп над её детским лицом, жгучая боль первого пробуждения Искры. Но все эти образы были искажены, очерчены не белым пламенем, а черными, когтистыми тенями, которые тянулись к ней, пытаясь поглотить.

Она чувствовала холод, проникающий до самых костей, и жар, разрывающий её изнутри, — две стихии, скрещенные в ней самой. Это было эхо «грязного резонанса», последствие соприкосновения Искры с Бездной. Каждая попытка пошевелиться, каждая мысль отдавалась пронзительной болью. И где-то в этой агонии, вдали, она слышала тонкий, вибрирующий звон камертона Аркхема. Он был не так силен, как прежде, но въелся в её сознание, как заноза.

Я создал этот огонь… Я могу его потушить…

Единственным якорем в этом хаосе был Элиас. Она цеплялась за его образ: его хриплый голос, твердые руки, запах пепла и пороха. Этот образ был единственным, что не давало черным теням Бездны поглотить её окончательно. Она сжимала в кулаке невидимую пулю, которую он попросил сохранить, и это прикосновение было единственной реальностью.

Внезапно тьма дрогнула. Звуки стали отчетливее, но всё еще были чужими. Лира почувствовала легкое покачивание, запах чего-то стерильного и еще чего-то… больничного. Тяжесть, давившая на неё, начала отступать.

Медленно, с неимоверным усилием, она приоткрыла глаза. Первым, что она увидела, был неяркий, белый свет, пробивающийся сквозь полупрозрачный пластик. Он казался слишком чистым, слишком спокойным после той бездны, в которой она пребывала. Постепенно зрение сфокусировалось на потолке, потом на рядах таких же белых пластиковых панелей, создающих ощущение герметичности.

Голова гудела, словно внутри разорвался рой шершней. Язык был сухим, а горло саднило. Лира попыталась пошевелиться, но тело откликнулось лишь тупой болью и тяжестью. Она лежала на койке, покрытой плотной белой простыней, под которой ощущался тонкий матрас. Руки были свободны, но по ним тянулись тонкие прозрачные трубки, соединенные с пакетами с жидкостью, висящими над головой.

Она повернула голову. Рядом с койкой стоял небольшой прикроватный столик, на котором лежали какие-то медицинские приборы — манометры, датчики, мерцающие экраны. Это было не похоже на сырой бункер где-то в трущобах; это была настоящая, хоть и аскетичная, медицинская палата. Штаб сопротивления, очевидно, располагал ресурсами.

Дверь в углу палаты открылась, и в проеме появилась невысокая женщина в серой униформе с эмблемой Сопротивления на рукаве. Её лицо было строгим, но в глазах читалось облегчение.

— Шестьсот тринадцатая, — произнесла женщина, и Лира вздрогнула от знакомого, режущего слух обращения. — Наконец-то проснулась. Мы уж думали, ты присоединилась к своим демонам.

Лира попыталась сесть, но мир тут же накренился, а в висках застучали молоты. Она со стоном опустилась обратно на подушку, вцепившись пальцами в край простыни.

— Откуда…? — её голос был едва слышным, надтреснутым шелестом. — Откуда вы знаете этот номер?

Женщина подошла ближе, поправляя капельницу. Её движения были выверенными, почти механическими, но в том, как она поправляла одеяло Лиры, сквозила странная, скрытая горечь. Она на мгновение замерла, глядя на татуировку на запястье Лиры, скрытую под бинтами.

— Я работала в Окулусе, — ответила она ровным тоном, не глядя в глаза пациентке. — Сектор биологического контроля. Я видела тебя в капсуле, когда ты была еще ребенком. А потом… — она наконец подняла взгляд. — Ты там самое знаменитое лицо. Проект «Искра». Единственная, кто смог не просто выжить, а укротить пламя.

Лира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Здесь, в сердце Сопротивления, она надеялась найти убежище, но вместо этого наткнулась на тень своего создателя.

— Значит, для вас я тоже просто… образец? — процедила она сквозь зубы.

— Для меня ты — причина, по которой я ушла оттуда, — отрезала женщина, меняя пустой пакет с раствором. — Когда я увидела, что они делают с детьми ради «высшего блага», я поняла, что Окулус — это опухоль. Мое имя Сарра. И сейчас моя задача — вытравить из твоей крови ту дрянь, которую туда загнал Аркхем своим резонансом.

Лира замолчала, пытаясь переварить услышанное. Гнев понемногу уступал место главному вопросу, который пульсировал в голове сильнее всякой боли.

— Где он? — выдохнула она, игнорируя предупреждающий писк медицинского монитора. — Элиас… Где Вальтер?

Сарра помедлила с ответом, и эта секунда тишины показалась Лире вечностью.

— В тяжелом состоянии, — наконец произнесла врач. — Твоя притирка раны помогла, но некроз Бездны — это не просто яд в теле. Это инфекция души. Он в отдельном блоке, под усиленной терапией.

Лира рванулась вперед, на этот раз игнорируя тошноту. — Я должна его видеть.

— Ты должна лежать, — Сарра твердо положила руку ей на плечо, удерживая на месте. — Ты сожгла себя дотла в том ангаре. Еще один шаг — и ты просто рассыплешься искрами. Сейчас ты ему ничем не поможешь. Ему нужно время. К тому же… Ты и так сделала больше больше, чем была обязана. Твоя своевременная помощь подарила ему шанс на спасение.

Лира обмякла, чувствуя, как отчаяние накатывает тяжелой волной. Она сунула руку в карман своей одежды, которая аккуратно лежала на стуле рядом, и нащупала там твердый, холодный предмет. Изуродованная пуля. Единственное, что связывало её с Элиасом в этом стерильном аду.