Добровольно / принудительно

Вторая неожиданная встреча

   - Отвечаешь только да или нет! - смотрел он на нее, снова, спустя две недели и не верил, что все дело в ней. Питер сидел в машине, они вышли из ресторана без спешки, хотелось быстрее, и ритм жизни города не позволял, общество, что сейчас заглядывало в глаза, окна, не позволяя излишне тонировать стекла, спишить куда-то без веской необходимости. Люди его знали, здоровались, останавливали, окликали, задавали вопросы и до машины, как и в ресторане, в этом платье, под осуждающие ее тело, выбор, вкус, Марину буквально обсуждали и не могли оторвать взгляд. Его голос звучал жёстко и властно, здесь в салоне авто, где он не смотрел ей в глаза, унижая даже этим, а она горела, полыхала в этом стыде, возбуждения, этом платье, что одевала в машине, под пристальный взгляд Ольги за рулём и Питер, он не спросил, он потребовал ей одеться, как он сказал, передав через того, же водителя, вплоть до нижнего белья. Пока сам смотрел в камеру, о которой не знала даже Оля, за рулем. - Ты склонишься, не касаясь меня ничем кроме лица или рта, потрешься о трусы щекой, губами, носом, языком, пока возбудишь, а когда скажу оттянешь зубами резинку, без рук и возьмёшь мой твердый и пульсирующий член в рот, потрешься щекой о живот и лобок, что ниже! Потом будешь ласкать языком и всем ртом, как и глоткой. Мне плевать, где будут твои руки, как и тело в воздухе ли, не на мне и это главное! - он видел все, что творилось, она же как открытая и закрытая книга, одновременно. - Как они на тебя смотрели?! Осуждали, возбуждались, оторвать глаз не могли и считали вульгарной, а посмотреть, потрогать, избежать искушения подойти, не смогли устоять, пожать руку, оценить фигурку, как женщины, так и мужчины. Это так, пошло, развратно, так отвратительно и приятно, как каждый в зале, включая официантов, не могли сдержаться, перешептываясь, Марин, смотрели на грудь, в вырез глубокого декольте, как ты прямо держишь оголенную спину, и выдержанно элегантно ведёшь себя, и каждый, без разницы, без исключения, трахнул тебя там, так много раз, оголил перед всеми, едва сдерживаясь, залез под стол, посмотреть, что глубоко спрятано, какое на тебе белье, как разведены ноги, мокрая ли ты?! И никто не мог устоять, а я взял в туалете, без прилюдий, когда дверь не закрыта, твои ноги разведены и как ты пахнешь, так, что устоять сложно! - Питер все говорит, Марина смущалась, вспыхивала, открывала рот, для возражения и не могла, он не давал. Когда Питер на нее посмотрел, слов не осталось, она не краснела, как малолетка, но дышала чаще, горели глаза, ее трепет, что он ощущает, желание, возбуждение, удовлетворенность и не полную. 

   Марина жаждет продолжения этого вечера, он ее так и не отпустил, и не слово не сказал за вечер, о причине, о том, как поймал её чуть не ускользнувшую из его кабинета, этим днём, с ее этими стариками, пожилой и уважаемой четой, что пришли к нему с ней, чем весьма удивили. Ведь, он и не надеялся, две недели впахивая за троих и задыхался от этой невозможности повторения, не понимая, что пошло не так, терзался и упивался этим, ею и тем, что было, опасался ей звонить, да и не когда было, командировки, работа, жёсткий возврат в колею, в строй. Шел на повышение в этой не всегда честной гонке, вгрызаясь противникам в глотки, не уступая. 

   Задавали вопросы, смотрели ему в глаза, пожилая чета, родители кратковременного супруга, и никак не могли принять тот факт, что не могут обеспечить ей прибывание, оплатить визу, поручиться. И в прошлый раз, он сделал все, для ее этой сожительницы, ещё рано и он немного намеренно держал ее в подвешенном состоянии. Хотя на это было много причин, и до него. Ее положение, слишком шаткое и он лишь попытался выровнять, вот только все это требует времени, бюрократия, на всех этапах, что тормозит процесс. И Питер не фокусник. Это не просто и быстро не делается, а она ждала, что пообещает, сможет помочь, только поэтому она здесь, он настоял, там у двери своего кабинета, когда требовал два часа ее времени, сегодня и сейчас бы потребовал, если бы мог.

   - В семь!?! - Торговалась Марина и это было смешно для него, если бы не уходящий пожилые, он бы вообще не выпустил ее отсюда и не забылось прошлое, хотя накрывало снова и снова, выпирая из штанов, дурманит и осложняя многое. - Я не могу раньше! - Немного изменившаяся, мягче и не едкая в словах, на небольшой дистанции от него, и все так же открыто смотрит ему в глаза.

   - В шесть в ресторан, привезет тебя Ольга, а в семь ты будешь у меня! - утверждая, расставляя точки сразу, прикрыв дверь, пока пожилая чета не заметив ее отсутствия, все ещё шла по коридору, говоря с собой и переживая, что сделать-то ничего не могут!?! А что в самом деле, они могли?

   - Я не могу в шесть! - тише, глядя, как они уходят, слышит их голоса, глядя в небольшую приоткрытую щель двери, что держит рукой, а она здесь с ним, дышит чаще, нервничает и пахнет, Питер ощущает ее этот запах, не страха, не испуга, а желания, трепета и волнения, чего-то большего, чем было ранее.

   - Тебе помощь моя, нужна? - это, конечно, не было честно с его стороны, этот жантаж, офис, она здесь и именно поэтому, что она здесь сама, не одна, и другого шанса может и не представится. 

   И не передать словами, как он был удивлен ее видеть, как и то, что она не чувствовала угрозы. Питер не понимал ее, всего этого. Она вольготно сидела в кресле, руки на подлокотниках, немного улыбалась, не спорила, не встревала в разговор, пока пожилые родители мужа, ощущали себя банкротами, практически, не могли смириться, не верили в реальность, ещё искали какие-то варианты, решения, и этот шок, непонимание, от этого они плохо слышали и переспрашивали, это ощущение, не такими всесильными, сделавшими неудачные вложения, что потянули их на дно, но так, как она смотрела на него и все без слов было понятно. Они привели ее, как доверенную, надеялись на что-то, проясняли ситуацию. А его накрыло, снова волной, вот он говорит и не остановится, и как у юнца от ее взгляда, чего-то такого в нем, стояк форменный, выпирает, мешает думать, ее этот взгляд прямой и долгий, на галстук, грудь в светлой рубашке, губы, что говорят, лицо, глаза. И его накрывает, она не отрывается, все смотрит, он не нервничает, привык уже к подобным ситуациям, это случалось, не часто, но случалось с ним, долгий прямой взгляд, глаза в глаза, лёгкая улыбка, открытость. Да, необходимость объяснять пожилым людям, где они и в чем оступились, не все их вина, они сокрушались, переживали, перепуганные, не представляя, что ещё можно сделать?! Как оставить ее здесь? Не отпуская, не позволить вернуться, для них, дело не только во внуках, они привязаны и к ней, два года она здесь и ещё не лёгкий путь предстоит, чтобы получить гражданство.

   - Конечно! - выпалит скорополительно, заглядывая в глаза Питеру. - Если ты можешь... - отступаясь немного к стене и качая головой.

   - Ольга заедет в половине шестого! Отдельные указания возможны! И Марина, мы идём в ресторан, мне нужно знать, что это не проблема для тебя? - немного покачивая дверью, то открывая, тоо закрывая ее.

   - Нет! - тихо выдохнет ему Марина.

   Он все ждал, сидел, посматривал на нее в этом выбранном им платье, ажурные чулки, стринги тоненькие и темные, открытое декольте и спина, шпильки, макияж, укладка, вино приятное красное, разговор о чем угодно, но не о главном и она ерзает, немного, напряжена и осталось только дождаться ее природного зова, что возьмёт верх, рано или поздно.

   - Мне нужно в туалет! - встанет Марина и он вслед за ней, давай пару шагов впереди. 

   Ей немного неуютно в этом платье, под пристальными взглядами, официанта, людей, что подходя, качая головой за ее спиной, все равно подойдут поздороваться с ним, хотя это и не нужно, прервут их беседу, заглянут ей в глаза, в вырез декольте, убедиться, что она реальная, а не только на спину, пряму, гордую, спокойную. Он видел, как она не дрогнула, улыбнулась приветливо каждому и продолжила есть или пить вино, ничем, никак не выдала всего того, что внутри. И это будто нормально, что её обсуждают, перешептываются, а она улыбается не наигранно, с сочувствие даже и это обескураживает тех, счастливчиков, что решились высказаться, попросить удалиться. Эта её очаровательная улыбка, Марины, вежливое переживание или вопрос, не по теме и они забывают, зачем пришли, а у неё есть специфичное чувство юмора и достоинство. 

   - Что... ты?.. - она выдохнет, будто задыхается, расширятся зрачки, так удивляясь Питеру за спиной, когда собиралась закрыть дверь, а он втолкнул ее в это туалет, без кабинок, общего назначения, решительно и уверенно. 

   - К стене, лицом! - коротко и отрывисто, не закрывая на замок дверь, одной рукой разворачивая её, рывком, другой, оголяя грудь. Грубовато и едва сдерживаясь, потом вторую её, в этот холодный кафель со стоном возмущения? Удивления? 

   Прижимая одной рукой, придерживая где-то в районе лопаток, пока от неё на пару шагов, скользит рукой в вырез до бёдра быстро и грубо, пока не дотянется до неё влажной в этом куске тряпки, несколько круговых поверх них движений, её стон, лицо повернутое с стене и стенам, упирающееся в кафель. А пальцы, они вдавливают кусок нижнего белья между ее припухлых интимным складок, ещё немного потирая и скользя всё ниже, пока она стонет, немного дернется всём телом и охнет, ерзая сосками по холодному кафелю. 

   Питер уже её получил, эту волну её страсти, как только пальцами, сжимая ещё края стрингов, между ними, погрузился в мокрую киску, натягивая их на её бельё, большим пальцем, выискивая горошину, кнопочку клитора и она стонет, и ищет его руками. 

   - В стену, сказал! - почти полностью извлекая пальцы и оставляя ткань, она дернется снова, всём телом, ерзая по кафелю сосками и грудью их полукружьями, охнет. У нет времени бороться с её руками, упирая лбом в её лопатки, пах от натяжения в штанах, вот-вот их порвёт, если б только мог, от этих волн желания её и удовлетворения, от запаха и того, как послушна. 

   Сначала два пальца и очень быстрый старт, а потом и третий, растягивая её, быстро двигая или синхронно, чтобы не поранить и не поцарапать, грубыми движениями пальцев продолжая почти насиловать ее киску все сильнее и сильнее вбивая их внутрь в бешеном ритме и ее стоны, звуки этого соития. Обернётся лишь раз и то не полностью, на открытую дверь, заминку пожилой пары, эти их замешательства, стоны Марины, этот шок, как у её стариков в его кабинете, днём. 

   - Да, что же это?! - сокрушается пожилая женщина, жадно вглядываясь в то, как он над ней склонился, как Марина прижата к кафелю стены, слыша эти стоны и звуки, да и запах, припоминая, быть может, себя в ее годы, закусывая губу незаметно и не уходя, похлопывая мужа ли или любовника, кто спросит, да и кому это интересно, по груди. Это волнительно наблюдать, как подглядывать, выставлять на обозрение и не всегда можно пройти мимо, не собирая зрителей.

   - Верх не приличия! - кивнет мужчина жадно лаская ее грудь, Марину, молодую сочную, упругую, руки на стене, обнаженную спину, то, как прижата им, а дверь-то не торопятся закрыть и Питера смех разбирает, в жар бросает, вторая рука на её ягодицах, сжимает, тискает, шлепает, раздвигает их. 

   - Кто здесь? - пытается его рассмотреть женщина и он бы рявкнул, да послал их, если бы не одно "но", такое небольшое и волнительное, ее трепет, то, как она реагирует, как стыдиться, возбуждаясь зрителям, и его захлестывает в этом порыве, как школьников нашкодить аморальностью поведения и это унижение, пристыженность, шалость, страх быть узнанным, прилюдное порицание, и страсть, эта безумная волна, что раскрепощает и освобождает от рамок и условностей, когда уже некуда стыдиться, не чего боятся, он трахает её пальцами и кто-то смотрит, и их все больше и больше. Питер чувствует, как ее влага, соки стекают по пальцам, капая на пол и насквозь промокли Маринино кружевные трусики, которые он и выбрал для этого, максимальное их отсутствие, а она надела, при Ольге в машине, и та смотрела в зеркало заднего вида. И вроде, возраст не тот, место, как и город, чопорное все слишком, ему мало места, и должности мало, все эти рамки, обязанности, всё. 

   - Хотите... - усмехнется она с трудом, - умф, присоединиться?! - стонет Марина, усмешка Питера, что она почувствует и движения в неё со звуками, чавкающими, быстрее и быстрее, стонами, всём этим и приглушённой музыкой в залах, с другой стороны, любопытными соглядаями. Как подпирает желание и кажется вот-вот она описается, да и прилюдно это будоражит противоречивые чувства в ней, что-то рвется наружу по чуть-чуть, захлестывает снова, подрагивают мышцы ног.

   - Что милый, она там? Говорит? Мычит что-то? Что он с ней делает? - всё ждут и не уходят, пожилые, жадно всматриваясь, прислушиваясь, возбуждаясь и даже желая поучаствовать, разбивпя, отделяя для себя Марину и Питера, мимо носятся официанты и некоторые притормаживают, со свистом или возгласом, типа:

   - Огось! Ни хрена ж себе! - и дергаются с места, на окрик кого-то важного, с поручениями. Тут, всегда суетно и многолюдно. 

   - Смотри-ка, как ты течешь, от одной мысли, что на тебя смотрят... Как они смотрят... и что не уходят... - Питер говорит ей в спину, приглушённо, она услышит, он уже чувствует и не может остановиться, тихо проговаривая дальше и зная, что не дойдет, не выйдут его слова за пределы туалета. - Не может утерпеть и как течная сука наслаждаешься пальцами в туалете!.. - по чуть-чуть приучая, к грубости, к словечками, развращая ее и желая ещё больше, оттого, как выпирает из штанов член, ползет выше резинки трусов и елозит по ней чувствительной кожой головки, от наслаждения до боли, от желания до стыда, от злости ещё быстрее расширяя и насилуя ее киску, что течет, как она стонет и охает, как бесится, что не ощущает его тепла тела, эта остраненность для Марины, как ломка, незавершенный будто акт и не прижаться к сильному, мощному телу Питера, как ей очень хочется, зная, что она не остановит его, и вообще беспомощно ждёт, подчиняется и принимает, а что ещё ей остаётся? Его власть! Мощь! Тепло! Эмоции, что рвутся и стоны, и из его груди тоже, это все, что есть у нее.

   - Ахм! - стонет Марина и его заводит все это ещё больше, захлестывая, захлебываясь всем буквально, что ее переполняет, это напряжение, как скручивает в спираль внутреннее, как сжимаются мышцы и расслабляются внутри стенки ее киски пропуская по чуть-чуть его глубже, как пульсирует лоно и голод до его члена, вожделение снова его ощутить внутри, физическая и моральная потребность, как давит это горячее ощущение выше, что вот-вот и описается, ещё и на глазах, и не остановить его, не в ее силах, подрагивают ноги, его эти грубые потискивания ягодиц, как покушение, на незащищенную попку, слишком близко к ней и соски ерзают на стыках кафельных плит, от холода разливая по всеми телу, до боли впиваясь в эти неровности. - Да!.. - выдохнет и словит, не один, а серию коротких оргазмов, со стонами, чвакающими звуками, под это неободрение и ей не восемнадцать или меньше, не обязана стыдиться, и все же, неприлично, жарко от этих движений. От того, как он тихо постанывает, закусывая губу, горячим лбом упираясь ей в спину и порой, оставляя сухой поцелуй на коже, с этим трением щетины о нее и это неприятно, щекотит, царапает и все равно разливается нежностью его в этих странных ласках, грубо и привычно двигает пальцами в нее, сбиваясь или путаясь, а то и вовсе, в какой-то момент, разьединяя их и двигаясь в разных направлениях.

   - Стыд-то какой! Тьфу! - за Марининой спиной, как и Питера, мужчина сделает вид, что недоволен, порицает, пристыдить готов, а сам, всё не уходит и жену свою, тоже не уводит. 

   Питер знает, что до финиша ей, да она их несколько коротких словила, осталось чуть-чуть до затяжного и это так странно, что он знает?! С первого раза? Вот так? Её всю? 

   И он выведет её, так как в покое их не оставят, и не уйдут закрыв тактично дверь, и он бы раньше её отпустил, если б она только сильнее не располялась от излишнего внимания. И то, как это отражалось на ней, на нём, на всём вместе взятом, только это вынудило затянуть с её оргазмом и дождаться его. И даже это не вынудило пожелых закрыть дверь, собирая толпу, излишне любопытных, их репликами. Так, что их попросят уйти, Питер оплатит счёт, поправив на ней платье, возьмёт за руку и не выпустит от себя далеко, пока они неспешно идут к выходу, Ольга подгоняет машину и эта улыбка Марины, довольной своим мужчиной, пусть и на вечер, на пару часов, но им-то, всем тем, что за пределами этой машины, их отношений и того, в чем никто не понимает ничерта, этого, откуда знать? 

   Эта грубая лесть, похвала, то, как он подбирал для нее платье, за пару часов с доставкой, весь комплект, на этот вечер, теперь слова, не меняя тона, эти его синие глаза и галстук с пиджаком, Питер не успел переодеться. 

   - Только да или нет, Марина? Оля оставит машину, в темном месте, развернется и будет смотреть, как ты склоняешься, подчинишься и сделаешь мне миньет глубокой, длительный, стесняясь и возбуждаясь от этого! Не посмеешь себя трогать, но выставишь ей на обозрение и мне всю себя, не коснешься меня ничем, кроме лица, рта и язычка, такого шаловливого и развратного. Зная, как она будет на тебя смотреть!?! Как я буду, а ты не поднимешь глаз, Марина, занятая удовлетворением меня и да, ты уже хочешь приступить, я знаю! - Не давая ей и рта открыть, видя взгляд Ольги в зеркале заднего вида, да он не ошибся в ней и во вкусах. И да, его снова захлёстывает ее волнами желания, сопротивления, возбуждения и этой борьбы, накрывая, как одеялом, лавиной, всего и сразу.

   "Все это время, дело было в ней и его реакции на нее, и черт, это ж, офигенно, и опасна, такая совместимость!" - Когда такая непредсказуемая волна накрывает, и он не всегда сможет сдерживаться, а она даже остановить, ни себя, ни его. - "Гремучий коктейльчик!"

   - Скажи мне, да или нет? - не давая снова ей опомниться, полушепотом Питер протянет руку, дотронется до ее подбородка, проведет большим пальцем по нижней губе, потом по верхней, она ещё слишком далеко и потянет на себя, вынуждая меня позу. - Встань на четвереньки, раздвинь ноги насколько хватит кресла, иди сюда! - Оля ещё ведёт машину до темного места, заглядывая все чаще в зеркало, а как смотрит, как блестят ее глаза, пока Питер приоткроет свой рот для Марины, обещая поцелуй и надавит пальцем на ее подбородок, на губы, заставляя открыться и позволить ему коснуться ее язычка, пока она меняет положение, на кожаном заднем кресле, глядя только ему в глаза и на губы. 

   И конечно, он хочет и сделает все, чтоб было "да" и только оно, удивлен, как с ней все быстро у него, обычно этого во вторую встречу не бывает, излишне торопливо, но и не коротит так, как с ней, не возбуждается он настолько от других, не оголяет выставляя напоказ ее и свою принадлежность, не любит зрителей, не так быстро. Все это не его стиль, это вообще что-то новое и хотя он не очень любит менять привычки, с ней, готов идти на это.

   - Скажи нет, и Оля отвезет тебя домой и мы закончили на сегодня! - Оля как раз на перекрестке, только подъезжает к развилке и до смешного, направо Маринин дом неподалеку, налево дом Питера, темные закаулки. Он уже располил ее всем этим, и хотя борьба в ней небольшая, она ждёт его поцелуя, и он водит языком по губам, пока палец у нее во рту и не говорит ей, ничего пока более. - Оля стой! - и машина остановиться резко, а как она в зеркало подсматривает и все оторваться не может, профессионально не отвлекаясь, стараясь, насколько это возможно. - Да или нет, Марина? Сейчас! - извлекая не сразу палец из ее рта, отпуская красный язычок, в ее слюнях размазывая около губ и подбородку, прижимая к нижней губе.

   - Но, как же?.. - Едва успевает она пролепетать. - Мы же не...

   - Это, мы обсудим у меня дома, и только там, - как неоспоримый факт, и вдруг сам для себя удивленный добавит, не понимая этого порыва, - или завтра в офисе! - и о-го-го, какая у нее реакция, а он упивается этим, ее яростью, что не сказал сразу, смущением, как выставил и вынудил пойти в ресторан, как заставил переодеться полностью, до стрингов, пока Оля везла ее и не скрыться никуда, да и не особо Марина таилась. Немного смущаясь и да, теперь с румянцем, которого Питер и не знал, как ждал, пока он не проявился, пристыженные глаза, и да, волнительное желание, перед ним, трепет подчинения, неудобство позы, все это и то, что в таком виде домой она не может сейчас, а у него с ней ещё как минимум час, оговоренный. Вопрос, по которому она здесь не решён и Питер, он улыбается и дразнит, язычком к своего рта, тем как дышит, как ждёт и уже готов, только сам не знает, к чему именно и что выйдет здесь и сейчас в машине. - Я не обсуждаю дела вне этих двух мест! - серьезно, грубо и с придыханием, она же перед ним на четвереньках, в этом движении умелых рук Оли и даже при резком торможении, Марина не упала, но качнулась. И да, он загнал ее в угол, не оставив шанса на отказ, она вспыхнет ненадолго, как он это все сделал, а он наблюдает, но Марина заведена донельзя, присутствие Оли, как в туалете ее жгет и она стистикает ноги, колебаться будет недолго, хотя должна, наверное, больше или дольше?! Кивнет ему Марина, в этой жгущей ее всей щекотливости ситуации. - Словами Марина, при Оле, что смотрит и тоже хочешь услышать, а может и поучаствовать?! - и да, им обеим это нравится, учитывая, как изменился заинтересованый взгляд Оли, ещё не знающей всей отведенной ей роли и очень жаждущей, отведать такую Марину. - Я хочу тебя услышать! Громко и четко! - и снова ее метание, это унижение, краснота что ползет и пылают уши, и попа покачивается от движения, на лице мука, от того, что он с ней делает.

   - Да! - выдохнет Марина, назад пути нет, должен быть может и нет его. 

   Есть причины, почему она здесь и не только в визе, депортации в том, что он может помочь, не ее случай с соломинками, хотя хваталась за него, эти странные отношения, слишком быстрые, резкие, как понос и волнительные, непонятные и все же, доверительные, Марина не понимала этого, не до конца. И то, что было в офисе, оно бударажило ее, то, как подписывался контракт, как он ее касался, как смотрел. Не на кусок мяса, как многие, не на что-то ниже уровня пола, не достойное даже внимания. Нет, Питер изучающе, будто запоминал в ней детали, как фотограф и модель, каждый изгиб, каждое движени, эмоции и ее чувства, мимика и какие-то непроизвольные жесты модели, что-то чего ещё не видел, с вожделением, смотрел, запоминал, трогал, будто убедиться, что это она, ловил на лету порывы, считывал что-то потаённое, и все так, как видит, желает ее и будто ощущает всю, каждый эмоциональный отклик, там, в туалете, это было отчетливо. Отстранялся, если она не готова была к чему-то, и это его ранило, ощутимо, и все же он снова тянулся, к другому месту, водил тёплыми пальцами, скользил по ногам в чулках, ласкал воротниковую область, неспешно, мягко, нежно и все же по мужски. И сейчас, он вынуждал ее тянуться за ним, уже, поставив на четвереньки, уже обещал что-то неповторимое, и она, как голодная до его ласк самка, уже хочет, в предвкушении, не может отступить, даже если решения нет и не будет помощи, это уже отступило куда-то и осталось с порицанием, с осуждением за пределами машины, там на улице и в ресторане, когда он взял ее за руку, и прилюдно нагло впился в ее губы грубым, грязным поцелуем со стонами ее конечно, проникая языком в ее рот, сминая ее всю, как мякоть сочного фрукта, под ещё большее внимание, неодобрение, не всех, конечно, так, что ее качнуло и он поймал. 

   Запасные планы есть у нее всегда на запасе, не все их них приятные, на то она и мать, не столько о себе беспокоиться, даже если придется покинуть детей, любимую, пожилых родителей мужа. Всегда есть Влад, как запасной вариант и здесь, сейчас, с Питером, она сгорала, трепетно дрожала и хотела, черт, всего его и Оля не смущала, не представляла, что будет с их договором и как он выкрутиться, лёгкая такая издёвка и волнительное ожидание, его решения, этого властного твердого неоспоримого проговаривания всех действий, того, как будет, ведь он это продумал, так быть может и с визой? Он просто не даст ей уехать? 

   Это лишь возможность, как ей казалось, за которую она держалась, прямой спиной и гордой грудью, выходя из ресторана, держала его теплую руку и почему-то верила, слепо, что все будет с ним у нее хорошо, странно, да, волнительно, ещё бы, желанно, да, сто раз да! И никак не могла себе этого объяснить! Радость от того, что он рядом, да измаялась, что не звонил, переживала и дергалась, даже, когда было не до этого, успокаивала всех, искала решение, старалась поддерживать в эти трудные минуты других, не забывая припоминать офис. И каково было ее удивление, что сегодня, они, родители Тимы, поставили ее перед фактом, что идут к Питеру за помощью, он хороший человек и непременно должен помочь!

   Впереди турбулентный период, никакой стабильности, дома все вверх дном, решения нет, и все ищут, а она тут, не должна быть, да уходить не хочет, добровольно или принудительно, то, как он загнал ее сюда, упивается слабостью и желанием, как ее хочет и это выпирает из штанов, это в его запахе, что изменился, мокрое пятно на брюках и растет, они темные и все равно видно.