Добровольно / принудительно

Пробуждение

   - Марина! - чужой голос, незнакомый, снова, она хотела отвернуться, спрятаться, разреветься, сбежать. Было темно, дышалось свободнее, запахи другие. - Марина ответь, это Питер! - она не могла пошевелиться и не особо хотелось. 

   - Это Питер! Марина? Сделай усилие! - она же делала их, усилия, кивала и моргала, дышала и скулила, плакала и рвалась прочь. Чего ему ещё от неё нужно? 

   Она откроет глаза, не сразу, не с первой попытке, но откроет и удивиться звёздному темному небу со светлыми пористыми облаками, звездами, в оконной раме, у нее над головой, покатой крыше или потолку под уклоном и с этими неоновыми звёздочками кое-где, что напитались светом дня, и сейчас, мерцали в темной незнакомой комнате. Она на мягкой кровати, над которой в раме вид ночного города, не только чёрно-белый, но с красноватыми элементами и спинка кровати слева от нее. Кто-то дремал рядом, мерное дыхание и ровное сердцебиение, запах знакомый. Сколько времени прошло, сколько ее не было?! И важно ли это?

   - Марина? - она не узнает голос, комнату, когда захочет осмотреться, запрокидывая назад голову, а там панорамное окно и улица с деревьями, этаж второй, наверное, фонари, кажется, и мостик какой-то изогнутый, только вид всего перевернутый и может ей, все кажется в темноте, тенями и игре воображения?! - Марин? - повторится зов, требовательный, взволнованный, будто надломленный немного, сонный и она переведет взгляд на кого-то справа от себя, он близко, его запах, тело на боку вдоль ее, и эти глаза, их она помнила, их невозможно забыть, как какие-то отдельные части, запах, белизна рубашки, власть и мощь тела, хоть он и не касается ее больше или меньше?! Марина узнает незнакомого, чужого, но по белой неизменной рубашке, отсутствию галстука и пиджака, закатанные рукава до локтей, Питера из офиса, не сразу и он какой-то взволнованный, кажется, встревоженный, по этим теням, что немного искажают картинку, и надо что-то сказать, она ведь даже рот откроет. - Не надо, - перепугается он ещё больше, - не говори, пока! Не напрягай связки! - и это пугает, шокирует, ведь она пытается издать звуки, что не летят, ничего вообще, паника охватывает мгновенно, мешает думать рационально, сковывает личность и включается истеричка, которой, она редко позволяет править, и она снова рвется, пытается, а не получается, потому, что завернута в какие-то тряпки, будто младенец, спеленал он ее, плотным коконом. И она будет дёргаться, а ничего не выходит или она плохо старается, пока снова не услышит его голос, рука его, что ляжет ей на грудь и тепло, тревога, и все же тон ледяной и властный, с болью немного: - Послушай, пожалуйста! - заглядывая ей в глаза, доверительно и открыто, и она не может, робея, не понимая этого и отражается это, вся гамма ее эмоций в его глазах синих. - Тебе нельзя их напрягать, если хочешь вообще, говорить! - она вздрогнет, от перспективы. - Марина, пока нельзя, сутки примерно. Понимаешь? - Питер думает, что успокаивает ее, думает, что это часть той доверительной фазы, что они так и не достигли, из-за не сдержанности, того, что было в офисе и он винит себя, не может никак понять, что пошло не так? 

   Марина, она кивнет, немного пытаясь усмерить панику и страх, звуки не летят, ничего, даже хрипов нет. И все же, она ему верит, не хочет помнить, по чьей вине, она такая, или все же надо?! А так ли все, надо вспоминать? 

   Ей было хорошо, она расслабленная и выспалась, как никогда, немного терзаемая снами и чем-то, что вспомнилось из прошлой жизни. Конечно, у нее нет проблем с памятью и все встанет, на ассоциации, картинками перед глазами, ощущениями, тем, как ее накрывало волнами, того, как он никак не мог дойти до финиша, того, как ее неоднократно накрывало за двоих? Троих?

   Почему не сработало знакомое и то, что должно было стабилизировать его, Питер никак не находил ответов, не дать, монстру вырваться, не дать себе того, что уже не отматаешь, и не вырежишь, не отменить ничем. Остаётся лишь смириться и постараться минимизировать ущерб, начать снова с начала, если она не уйдет, снова ставить все на кон и довериться, хотя сам бы ни за что не вернулся. И все же, как ни пытался, не понимал, всего, что вышло и почему они оба здесь в его доме, того, как долго он разминал ее тело, опасаясь повреждений, спеленал, чтобы прогреть мышцы и ещё пока дать им отдохнуть. 

   Пока сходил с ума, что она может не проснуться, не придти в норму или ещё хуже, что он ее сломал, перебил в какой-то комнате, все что было хрупким, перебинтованы обе руки на козанках и ладони, потом убирал осколки, не решил, что делать ещё, перебил в другой комнате, пока пытался вернуть себя в норму. Звал ее, она не откликалась, ничего, и это нормальная реакция на незнакомого человека. Поэтому, так и не делается, не все и сразу, все более тоньше и дольше, а его волнами, накрыло, там в офисе и он так и не понял, почему настолько сильными?! Не привыкать к шрамам и боли, это не то, чем он гордился, и все возвращался к ней снова и снова, проверял, убеждался, что спит и врач, что приходил, сказал, что кроме горла, связок, видимых повреждений нет. А у Питера уверенности во что-то больше нет,

   "Дети! Старики! Дом, ей нужно домой! Сколько она здесь?" - помниться, так много всего и сразу, что она немного теряется и отрицательно качает головой, что не может настолько долго не являться домой, у нее обязательства, забота о детях, сказки на ночь, ритуалы ежевечерние, она не может не вернуться домой. И видимо все это в ее глазах, на лице.

   - Успокойся, пожалуйста! Я уладил все! Один вечер и ночь, тебя не ждут домой. - И Питер, он ведь думает, что это должно ее успокоить, а не то, что все имеет обратный эффект, вызывает в ней противоречий, панику, ещё больше отталкивает, ну, что он мог такого сказать, чтоб ее не ждали дома?! Он вообще, понимает, что говорит? Так, что она ещё больше будет пытаться, вырваться из этого кокона, несмотря на его руки. - Марина?! Успокойся! Марина, посмотри на меня! - снова эти какие-то нотки, что делают ее более послушной и под эти его синие глаза. - Я остаблю все, просто успокойся! - Питер измотан, не отдыхал, задремал на полчаса или и того меньше, все терзал себя тем, что было в офисе, тем, что не сдержался, не должен был, и власть, и спесь, все слетело, потому, что перепугался, не сразу. И был уверен, что она уйдет, но хотя бы должен был убедиться, что с голосом, в более или менее норме. 

   У нее звучит в животе и она долго проспала и он поведет ее на кухню, по пути показывая свой дом, разгром, что он устроил, где попадает на глаза. Сейчас, так удобно с ней говорить, она выслушает, а ответить не на все сможет, но Питер, он рад уже тому, что она в порядке, рад, что очнулась, вменяемая и о большем, чем-то таком, он и надеется не смеет. А хочется, до ужаса хочется понять, что пошло с ней не так, и это тревожит, мучает, это не даёт ему покоя, но сначала, что он за хозяин дома, если не позаботиться о ней, правда, когда они придут на кухню, а у него руки перебинтованы и не нарезать, не приготовить.

   Марина улыбнется молча, отбирая у него даже хлеб, и начнет суетиться по кухне, будто всю жизнь здесь бывала, знает и найдет искомое, достанет и нарежет продукты, а он стоит, смотрит и дышать боиться, надо говорить, но Марина в переднике беленьком с полосками синими, рюшками по бокам и кармашком, это восхительное зрелище и он молчит. Питер думал, что молчит, и не сразу понял, что говорит, много о том, что она слушает, кивает, касает руки выше локтя, и заглядывает так в глаза, что не верит. Не представляется, как он жил без нее? 

   Она же на своем месте! Тихая, шумная немного, мягкая, внимательная, спонтанная и ласковая, Марина, к которой он не привык, а говорит о наболевшем и она сопереживает, накрывая на стол, вертится по его кухне веретеном. Касается его где-то и приятно, все это.

   И это Питер будто проснулся, вот так просто, взял и проснулся на кухне, по которой давно не пархала такая женщина, готовила, что-то делала, слушала его, улыбалась, с которой все не так, все и с самого первого часа, минуты, слова, все не так, и именно так, как и должно быть. Он не смог бы сказать точнее, не настолько хорош в словах. И сам не поймет, как поймает ее с пустыми руками, в этом фартучке, прижимая к столешнице, вдруг поцелует, снова касаясь ее руки, бедра, плеча. Все не так, шиворот - навыворот, с ног на голову, и все так, как и должно.

   - Не уходи... - выдохнет, оказывается, пока он пробуждался, пока искал объяснение, они поели, тарелки пусты, он сыт, посуда в посудомойке, и фартук, она собиралась снять, а он не дал, касаясь, так, будто и должно всё быть.

   А потом она потянется к нему, руками, как и все, по привычке коснуться груди, рубашки, и Питер, он оборвет все резко, отстраняясь, ловя ее руки в полете, задыхаясь от всего, что переполняет его изнутри. И все, он ее потерял, по глазам понял, как охнула еле слышно, выскользнули руки из его теплых, ещё немного вопроса в глазах, непонимания. А он ее уже потерял, и объяснить нужно, да слов нет. И прощение не попросит, у нее Питер, не расскажет ничего, должен и рано ещё, вот и промолчит.

   Она все тем же веретеном, закружится в водовороте его стен, комнат, найдет свои вещи, сумку, ручку и листок бумаги, фартук положит на столешницу, и напишет ему одно словой или несколько.

   Не запомнится, как он Ольгу вызовет, говорить будет на автомате, адрес ее дома, как место куда ее доставить, рецепт найдет и все, что врач выписал. И ещё, бумаги отдаст, извинение за непредсказуемость, за то, что покалечил ее. Все подготовил Питер, пока метался по дому, не мог ее разбудить, поднял все, что смог и кому только не позвонил, а вину, надеялся, что загладил.

   Она уйдет и он не удержит, хотел бы, и не станет. Работы много, попросит только Ольгу, позвонить или остаться у нее, чтобы знать, все ли утром разрешиться с голосом и связками?!

   Работа, теперь надо обеспечить себе снова нормальный строй, разрядка и эта нервотрёпка, вся такая Марина, договор этот. Ему плохо, он вымотан, устал, и все равно будет работать, чтобы отвлечься, забыться, наверстать упущенное, даже не представляя, как он будет теперь?! 

   Если, ответ, как обычно не работает! Но он пробудился и больше не хотел одиночества, ломая голову, над тем, что привело к этому, переделает так много. 

   Ольга позвонит через часа полтора, что все хорошо, Марина дома, удивление ее родных не передать, да ему и не надо. Снова сухо, пусто, привычно и тихо в доме, как и в душе у него, после этого странного торнадо, под странным именем, от которого ещё нужно время отойти, осмотреть, что осталось, пробудиться или уснуть с ее запахом на кровати, забываясь.