Предназначение (Радогор-1)

Глава 4 (окончание)

Смур, так звали воеводу, угадал вопрос.   

-И бэра, который вою Радогору не бэр, а родич ближний, прими, как должно. И мудрую птицу не забудь.

Теперь уж растерялся сам Радко. Но Смур и это угадал.

-Об этом не твоя печаль, Радогор. О прочем будет еще время поговорить. – И отодвинув Невзгоду плечом в сторону, первым вошел в трактир, увлекая за собой и Радогора. Но быстрее их в двери пролез Ягодка, удивив хозяина непостижимым проворством и ловкостью. И сразу возвестил о своем появлении радостным рычанием. Его чуткий нос давно уже уловил восхитительные запахи, которые рвались из трактира. Поприветствовал с плеча Радогара немногочисленных, по дневному времени постояльцев, и вран. Но почему-то бэрьим голосом.

А Радогор шагнул на порог и нашарил в полутьме ступень. Остановился, так и не ступив за порог, растерянно разглядывая полутемное помещение. Дневной свет с трудом пробивался через тесные волоковые оконца, освещая длинные, потемневшие от времени столы с тусклыми, чадящими светильниками. Вдоль столов лавки выстроились. Чуть дальше, в глубине трактира просторный очаг с парующими чугунами. У очага суетилась невысокая, но крепкая баба. А у стен, ближе к волокам, с десяток посетителей…

-Лодейщики. – Пояснил Невзгода, который заметил взгляд Радогора. – Те, кто большие лодки, лодии, водой гоняют. Лодии у пристани стоят, а они здесь безделье коротают. Ждут, когда торжища завершатся. А как загрузятся лодии мехами и воском и медом, да смолой – живицей и многим другим, на что глаз положат, так снова в путь. Только – только пришли. Тоже на стене были. Не на много вас обогнали. Еще и по ковшу опростать не успели.

Воевода досадливо поморщился.

-Ты, Невзгодка, не стой столбом, а вели стол накрывать. А Невзгодиха твоя пусть жилье ему приготовит. Да, смотри, чтобы все чистое было. Знаю я тебя, прохвоста. И одежонку дай какую – никакую. А то воин Радогор, хоть и отцарапал со своей рукой руду - кровь, но насквозь просвечивает чем не надо. Девки сбегаться скоро начнут, чтобы на такое чудо поглядеть.

Радогор густо покраснел

Но воевода, словно не замечая его смущения, продолжал.

-И постояльцы твои могут в страхе разбежаться со всем златом – серебром. На что жить тогда будешь? И поспеши. Я уж и за старостой послал, а у тебя столы пусты. 

Говорил воевода благодушно, с улыбкой. А в глазах читалось нетерпение. И прожил на свете достаточно. И повидал многое, а слышал и того больше, но этот юнец с глазами зрелого мужа раззадорил его любопытство, хотя и сам про то не ведал.

Лодейщики тоже от закусок оторвались. И обратили взоры к ним. Не случалось на их веку еще такого, чтобы градский воевода Смур сам кого – то на постоялый двор водил и за столом потчевал. Юнец безусый, а поди ж ты, в какой чести оказался.

А по иному взглянуть? По делам. С набегом предупредил. Да, что там предупредил. Управился так, что оглянуться не успели. Тем, кто на стену взбежал, а затем за стену выбежал – объедочки остались. А больше того и до стены добежать не успели, как в землю вбил. А в возраст войдет, что с ним будет?

Лодейщики, народ бывалый. Рука и к веслу привычна, и к мечу. Одинаково ловко со всем управляются. Лихого люда до разбоя охочевого и легкой казны что в лесу, что у воды, что на воде со счету собьешься. Подстерегут в ночи, а то и белым днем, выскочат из прибрежных кустов или у тайной заводи и тогда уж одно остается. Или голову клади под меч, или сам на меч надейся.

Этот же юнец один пятка стоит. К тому же в волхвовании востер, если лес расшевелить сумел и до земли докричался, в огне и корчах страдать ее заставил. Такому и поклониться и переплатить не грех. Невзгода осторожно рукой Радогора к печи направляет. А другой бабу свою, именем Барсучиха, успел шепнуть ему Торопка, подталкивает. А почему Барсучиха, когда барсуки толстые и опрятные. А эта, хоть и телом крепка, но до барсука не дотянула.

Ежится Радогор под людскими взглядами. Укрыться бы от них, спрятаться, а куда скроешься?

Бэр поднял голову, следя за ними внимательным, и в тоже время опасливым взглядом, но увидев, что вран с плеча Радогорова не двинулся, успокоился и, напоминая о себе, требовательно рыкнул. Де, потчуй хозяин гостя. И, косолапя, в развалку двинулся к столам, полагая, что уж там то его верно накормят.

Лодейщики предусмотрительно подвинулись. Кто знает, что на уме сейчас у мохнатого? Это он парню родич, а всем прочим кто? Крайний из них, чтобы не искушать судьбу, сдвинул на край стола ковригу свежего хлеба. Уж лучше хлебом поступиться, чем ждать, когда сам за стол полезет.

Воевода же Смур выбрал стол в углу, подальше от людских глаз, а больше того людских ушей. Так, чтобы и обеду не помешали и разговор не перебили. Сел на лавку и нетерпеливо постучал ладонью по столешнице, торопя Невзгоду. По другую сторону стола устроились Радогор с Торопкой.

Воевода поднял на мужика не очень любезный взгляд.

-У тебя, Торопка, других дел нет, как только по трактирам рассиживаться? Пошел бы лучше подсобил мертвые тела в груды сгрудить, пока от них дурным духом не потянуло, как все добрые люди делают. И староста на тебя косо смотреть будет.

-А что ему косо смотреть на меня? – Взгляд у Торопки дерзкий. Глаз не прячет. - И я не под кустом близ дороги найден. Рыбного конца староста. И на воя этого, Радогора значит, я первый наткнулся. Если бы не я, так он до сих пор у ворот ртом зевал. Груды же и без меня складут.

-Не будет груд, сударь воевода. – Хмуро проговорил, не отрывая взгляд от столешницы, Радогор. – Прокляты они злым заклятием. Не будет им покоя ни на земле, ни под землей. Маяться им без погребения до скончания веку. Или пока я не отпущу.

И у воеводы, и у Торопки мороз по коже от его лютых слов!

Смур и с Торопкой забыл спорить. Себе дороже. Тем более, норов у мужика неуступчивый. Упрется и хоть кол на голове теши. Конем не сдвинешь, не столкнешь. А сейчас тем паче, коли его самого, воеводу, разбирает, что и откуда в том пришлеце кроется.

Ягодка, надо было крепко задуматься, чтобы грозного бэра, девичьим именем наградить, с ковригой во рту завалился рядом со столом. Хорошо, что еще за стол не полез. И по кошачьи уркая уминает хлеб за обе щеки. Прижав ковригу, боясь чужого соблазна, обеими лапами.

А вскоре  вошел в трактир и староста. Загремел посохом по ступеням, прошумел старческой походкой по глинобитному, высохшему до каменной твердости, полу, окидывая подслеповатыми глазами, собравшихся. Грузно, даром что иссох весь уже, со стуком опустился на лавку важно расправил длинную белую бороду. А вместе с ним пришли еще трое.

Старосту, и это успел ему прошептать Торопка, звали Остромыслом, хотя родители нарекли его, как и Радогора, другим именем, которого не только люди, но и сам он уже не помнил. Те же, кто пришел с ним, были десятскими.

-Зверь почему здесь?

Староста строго насупил брови, бросив взгляд на Ягодку.

-Родич воя Радогора этот бэр. От одного пращура себя считают.

Воевода с удовольствием произносил забытое давно прозвище лесного зверя. Грозно и могуче прокатывается слово по горлу. А из зубов вылетит, так и того грознее делается. А медведь? Ни то, ни се. Медоед! И больше ничего.

-Невместно зверю с людьми за одним столом быть.

Староста неуступчиво поджал бесцветные губы. И Радогор с неприязнью, не поднимая головы, посмотрел в его лицо.

-А он за стол и не лезет. Ему по за столу места хватает. – С легкостью, и с неприметной усмешкой ответил Смур.

И Радогор понял, что и сам воевода испытывает к старосте тоже чувство, что и он.

На это старосте возразить было не чем. Бэр и правда не лез на лавку, чтобы занять вполне заслуженное место за столом. Тем более, что как раз в это время покончил с ковригой и, поднявшись на лапы, требовал добавки, одновременно высматривая круглым глазом хозяина, те есть Невзгоду, имя которого он успел запомнить.

-Ему бы только брюхо набить, а за столом ли нет, все едино.

-Не много ли чести тому Радогору, что староста с воеводой его честят?

Говорит староста, а сам словно и Радогора не видит. К тому же губы в брезгливую складку складывает. И Смур нахмурился. 

По старости лет Остромысл давно уже не лез в дела городские, переложив их на плечи воеводы. И появлялся на люди крайне редко, когда требовалось рассудить кого – то. Или что – то. В остальное же время предпочитал нежиться у печи, которую для него топили даже в летнюю пору. Если только не касалось его выгоды, где он был не годам ловок и проворен.

И Радогор с облегчением вздохнул, когда заметил, что трактирщик манит его рукой от очага. Поднялся, пожав плечами на немой вопрос воеводы, и пошел, огибая столы, за Невзгодой. 

-Честь ли, не честь, но если бы не воин Радогор, от нашего, Остромысл, города угли и пепел остались. А кого не побили, в полон бы свели. А он, мало того, что предупредил, так и стрелу первым со стены пустил и со стены первым прямо на их головы прыгнул. Он бы и без нас управился, кабы стены не нужны были. И слово его страшную силу имеет. Волхв первеющий, хотя сам того по молодости лет не ведает. Такого в городе оставить, ни один враг не страшен. Лесные духи ему подвластны и сама земля на его зов откликается. Бэры – родичи не бросили его, когда весь род под мечами, стрелами полег. И птица – вран на его плече не от простого времени угнездилась. Оком этой птицы я сам глядел, чтобы набег за лесом увидеть. Вот и рассуди сам, коли Остромыслом зовешься, мы ли его честим или он честь нам оказывает.

Торопка, соглашаясь с воеводой, на каждое его слово кивает согласно головой. И воспользовавшись паузой и сам слово вставил.

-Стрелы мечет, как баба иглой шьет. Да и та, пожалуй, за ним не угонится. Ниткой стелются и каждая в око целит. Против меча же не один не выстоит. Со стены на земь, аки пардус прянул и не расшибся. А с той стены вниз посмотреть, голова кругом идет и дух захватывает. А прянул… и пропал. Только меч молниями полощет. Э, нет, староста – сударь. Не ему, нам честь с ним хлеб – соль разделить!

Но староста вроде и не слышал ни воеводу, ни Торопку.

-А ты, Смур, все своевольничаешь. Народ смутил. На стены воззвал, а меня, старосту, и словом не предупредил…

Речи смолкли, когда Невзгода появился с кувшином вина в одной руке и блюдом вареного мяса в другой. Следом за ним плыла Барсучиха с порезанным на куски окороком и мальчишка с блюдом пареной рыбы. Второй малец, стиснув зубы от старания, тащил блюдо с рыбой. И не рыбой, рыбиной. На хвост поставить ее, мальцу в рост будет. Кому предназначалось это блюдо, угадать было просто. О чем тут же Ягодка и громкогласно оповестил всех, заявляя на нее свои права.      

 Но не на них были обращены взгляды. На Радогора, который стоял позади их, на голову возвышаясь над Невзгодой, а тот ростом, пожалуй, не уступал и Смуру. Из всего, что приготовил ему трактирщик парень выбрал только пояс толстой двойной, прошитой суровыми нитками с мудреной, желтого металла, пряжкой. И пояс этот сейчас туго обтягивал его стан. На поясе, на шуйцу от пряжки, висел длинный и широкий боевой нож. Такой нож, не хуже доброго меча поможет и врага встретить. И от зверя дикого в лесу отбиться. И еще один нож, покороче, нашел для себя место за голенищем сапога. Все это в свое время Невзгода получил, как оплату за съеденное и выпитое от одного загулявшего воя – наймита. И долго думал – гадал, как это лучше пристроить. А Род послал этого загадочного парня. Рукоять меча выглядывала из – за плеча, дразня взгляд глазами диковинного зверя. В левой руке Радогор держал лук турьего рога А на другом плече неподвижно сидел его вран. Взирал угольно – черными глазами на, сидящих за столом, да так пронзителен был его взгляд, что староста, не совладав с собой, невольно поднялся с лавки.

Не хотел, а слова сами вырвались.

-Садись, отроче. Отведай того, что Невзгодка для нас припас.

Словами давится, а остановиться не может. А проклятая птица глаз с него не сводит. Того и гляди расхохочется.

А как его назвать, если не отроком? Брови выгорели, нос облупился, губы пухлые, как у девки и по щекам румянец разлился.

Ворон голову на бок склонил и круглыми глазами прямо в душу заглядывает. И так смотрит, что старосте поежиться хочется под его взглядом. А под ногами бэр сердито ворчит. Чести родичу требует. И смутился Остромысл. Но кураж, - сам к чести за долгие годы привык, - не ломится.

-Не по воински меч держишь, отроче.

И палец в назидание поднял.

-Ношу, как дедко Вран учил. – Ломким баском неохотно, через силу, ответил Радко. Понимает Радогор, что нарочно его староста отроком кличет, но делает вид, что не замечает. И пояснил, скорее воеводе, чем старосте. - При ходьбе не мешает, по ногам не бьет. И рукоять всегда под рукой.

Стол уже от яств ломится. Все четыре удовольствия. Окорок дразнится розовой корочкой. Мясо парное дымится. И рыба всякая. И пирог румянится посреди стола. И меды жарким огнем горят в ковшах.

Ягодка сопит под столом. И на его долю угощение выпало. Хозяин сам, своей рукой с блюда снял и с осторожностью перед его носом выложил. И пятясь, отступил.

-А мало будет, так скажи. Еще принесу.

Ворон со стороны на сторону головой ворочает, забыли, думает, про него. И Радко, обращаясь к Невзгоде, тихо проговорил.

-Не будет он это есть. Ему сырого мяса покрошить. Оголодал. Тому уж больше суток, как ел.

Хозяин, не часто такие гости к нему заходят, опрометью кинулся за печь и скоро вернулся с мясным крошевом. Мясо свежее, парное. Кровью сочится. Вывалил его на край стола и рукой птицу поманил. Де, кушай, мудрый…

Воевода поднял чару и вопросительно посмотрел на Радогора. Но тот мотнул головой и прикрыл свою чарку рукой.

-Дедко Вран не велел медом угощаться, пока борода на три пальца не отрастет.

-Так нет же его рядом. – Удивился Торопка, поднося к губам свою чару.

-Его нет, а слово осталось. Надо мной висит. – Скупо ответил Радогор, удивляясь тому, что мужик вроде зрелый, борода пегая, а такого простого дела уразуметь не может.

Проговорил ровно, спокойно, но Торопка все же уловил в его голосе осуждение. И ворон оторвался от угощения и с удивлением, как показалось всем, качнул головой. И даже клювом прищелкнул для большей ясности.

-Ты ешь, ешь, Радогор. Торопку слушать, не переслушать. Уж он такого наплетет! – Сказал Смур и подвинул к нему блюдо. – Вот, мясца отведай. Или рыбку вкушай. А то и за пироги сразу берись. Мнится мне, что дольше своих друзей ты к еде не притрагивался. 

В нос ударил запах прокопченного в сладком дыму, мяса. А с другой стороны уставился на него румяной шершавой коркой подрумяненный хлеб. Отвернул ножом ломоть мяса, придвинул к себе краюху. В рот потоком выплеснулась слюна. Желудок тут же отозвался громким неистовым урчанием. Покосился на старосту. Уж очень он, сразу понял, не понравился старцу. Как бы не осудил, что от жадности чуть не давится. Сам же староста ел мало, откусывал скупо, не зхабывая всякий раз запивать вином проглоченное мясо.

-В роду бэров так принято, чтобы к столу оружно лезть?

Не утерпел старик. Снова кусанул сношенными, почерневшими зубами.

Радко чуть куском не подавился. Судорожно проглотил его и отодвинул от себя блюдо. Серые глаза потемнели от обиды.

-Не вяжись к парню, староста. Дай поесть сначала, а потом уж с расспросами лезь к нему. А хочешь меч в руках подержать, так попроси без язвы и без укора. – Вступился за него Смур, подумав, что далеко ли до беды? Парень еще от крови не остыл. В лице перееменился от обиды. Не его, род цапнул Остромысл гнилыми зубами. Шепнет Радогор слово со зла и нет старосты. И уже сердито выговорил. – А наперед запомни. Меч сей от чужой руки заговоренный. Потому и не снимает, чтобы беды не было.

 Ясно видит, что разгорелся зуб у старосты на меч. Одни каменья чего стоят. А еще работа нездешняя. Ножны узорочьем выложены и серебряной нитью шиты. И зачем, де, такой меч безусому? Ему по его годам и копья простенького хватит.

Словно услышал его мысли Радко.

-Поглядеть хочешь? Погляди. – С неприкрытой неприязнью процедил сквозь зубы, темнея лицом. 

Не глядя цапнул за рукоять и камни полыхнули огнем Лезвие со злобным шипением, как послышалось всем, выскочило из ножен. И озарилось синим огнем, скатываясь от рукояти по клинку к кончику.

-И подержать можешь, коли смерти не боишься.

Старика смутить не просто.

-Я к тому, отроче, или как там тебя зовут, что не ты сам и привлек тот набег к городу. Поблазнил кому меч или прослышал кто…. – Говорит староста тихо, с хитрецой, словно раздумывая над каждым словом. – Не простому вою меч ладили.

-Кому ладили, того уж нет. – Сказал, как отрезал Радогор, дернув ноздрями. - А мне меч дедко, старый волхв завещал. И шел я за набегом следом и рядом его скрадывал. И стрелой бил и мечом сек. Мне не веришь, людей пошли. Они так спешили к вашему городу, что на то, чтобы убитых похоронить, время тратить не хотели. Я же прямым путем шел, через топи. Род чужой, да язык один.

Вскружил меч голову старому. Радогора почти не слышит. От меча глаз оторвать не может.

-Да ты, Радогор, ешь. – Попробовал выправить ситуацию Торопка. – За город староста боится. Вот и мнится ему всякое.

Воевода Смур злым взглядом на старосту косится. Думает, «Чтоб ты окривел, недоумок, на жадный глаз. И на что он тебе, когда палку свою таскать не можешь?»

И поперхнулся.

Лучше не думать про такое, после того что со стены увидел. А ну, как услышит его слово да и воздаст старику за неласковый прием. А станется с него, пожалуй. Губы надул и в глазах смертельный холод застыл. Аж мясо под кожей ходуном ходит.

И десятники отмалчиваются. Леший бы их взял всех.

Спохватился и даже рот ладонью прикрыть.

Бэры с лешими соседи близкие. Не успеешь слово вымолвить, а они тут как тут. И просить не надо. К тому же парень еще силищи своей не знает. Брякнет десницей вгорячах, как на стене было. И города, как не бывало. Напрасно старосту призвал! Без ума. Но парень молодец. Не дает себя в обиду. Силищей от него так и прет. И откуда бы ей взяться?

-Ты что говоришь, староста? - Торопка так и взвился с лавки. Последний ум растерял по дороге? Привык к тому, что сырым и вареным тебе тащат. А парень вместо тебя город отстоял, да так, что и люди взволноваться не успели….

-Ты это на кого лаять вздумал? – вскинулся старик. От злости и глаза прочистились и взгляд прояснился.

Бэр, привлеченный громкими голосами, оторвался от сома и дышит старосте в спину, сердито ворча. Почувствовал неладное и ворон. Прошел с ленцой мимо блюд и тарелей. Будто и не по столу, по перепаханному огороду идет. Только червей не ловит. Остановился напротив старосты и уставился на него своими черными, бездонными глазами. И показалось Остромыслу, что тонет он в этих колдовских глазах, растворяется без остатка. А перед ним хоромина его, а в хоромине он сам на лавке домотканой дорожкой выстланной. Лежит, лицо желтое и синью отливает. На глазах по медной денежке. А из рта еще одна выглядывет. И пеленами белыми укрыт.

Вскрикнул жалобно, выдираясь из омута. А птица, злой вещун, уже на плече у парня сидит. И на него презрительно смотрит.

-Не я сказал, сам видел… - Хмуро вымолвил, без усмешки, парень.

-Смилуйся, Радогор! - Старик, забыв о своем чине, с лавки вскочил и в глаза парню заглядывает. 

Все слова свои мерзкие сразу забыл. И имя вспомнил, которое и знать не хотел

-Не я предрек. Боги указали.

И не понятно, парень ли говорит или птица вещая.

Смур с Торопкой переглядываются, понять что-то стараются. Десятские всполошились и с лавки вскочили. Догадались, с кормильцем не ладное происходит. А что делать и куда бежать, никто не укажет.

-Через два дня на третий, ближе к ночи. – Услышал Остромысл холодный, пугающий своим равнодушием, голос и кулем рухнул на лавку.  Из головы все мысли вон вылетели. Хоть бы одна где застряла. Притащил же его воевода, чтобы смерть свою увидеть близкую! Давно мешал ему, в дела мирные не пускал. А от своих гнал, сил не жалеючи. Жил, беды – горя не знал, даже зимней порой не хварывал, а эвон, как все обернулось. Принесла же нелегкая этого дерзкого парня, волхва злого.

А тот стоит, нависнув над столом, а вран его на плече сидит, глазами буравит.

-Не я сказал, сам увидел. – Снова повторил Радогор.

Может, сослепу перепутал и за себя другого принял.

 -Через два дня на третий, ближе к ночи…

Как мертвый выполз из – за стола старик. От страха ноги не держат. Десятские под руки подхватили и из трактира поволокли.

-Да, ты садись, Радогор. Не смотри на него, старого дурака. Одна только слава от него осталась, что Остромысл. – И Торопка с силой потянул его на лавку. – А ведь, прежде человек, как человек был. Город берег, богатство его множил… Чем ты его так перепугал?

-Не я сказал….

-Слышали уже…. Сам так увидел. – Хохотнул Смур. – не понятно только, что он сам увидел?

-Что хотел, то и увидел.

Говорит Радко сквозь зубы, через силу выдавливая каждое слово.

-Сам не знаю, как вышло. Ни сном, ни духом не знал, а вран помог.

-И что все – таки ждать ему через два дня на третий?

-Смерть за ним придет. – Неохотно, отворачивая глаза в сторону, ответил Радогор. – Не я ему сказал. Вран предрек.

Смур побагровел, кусок от неожиданности в горле застрял, и громко крякнул в кулак. А Торопка, уже зачерпнувший ковшом из бочонка мед, так и застыл с ковшом в руке.

-А не прост же ты, парень! Напрасно тебя задрал старик.

-Каждый видит, то что видит. А я ему смерти не желал. И вран смерть на крыльях не носит. Вещует и только.

-Ин ладно. – Смур легко смирился с его ответом. – На тризне пображничаем. Ты же мне скажи, Радогор, что дальше делать будешь? Скажу тебе без лукавства, а Торопка соврать не даст, хочу, чтобы ты в городе остался. Не простым воем, вторым воеводой сделаю. А нет, так в волхвы иди, хотя и молод ты пока и для того и для другого. Не все довольны будут Но это уже не твоя забота.

Воевода выпалил все на одном дыхании и повернулся за поддержкой к Торопке. 

-А уж если про старосту, и про злую смерть слух пройдет… - Торопка расхохотался, и кивнул головой в сторону лодейщиков. – А покатится непременно. Это хоть в бобы не ворожи.

-Тогда и рты затыкать не придется. – Кивнул головой воевода и искоса посмотрел на Радогора. – Ты только, парень, с ответом не торопись. Поживи, погляди, подумай. А сейчас ешь, пей и отсыпайся. В городе дурного слова не услышишь.

А Торопка снова засмеялся.

-Кто и надумает затыкать, так и дня не проживет.

 Смур, который уж было совсем за чарку взялся, бросил на него хмурый взгляд.

-Прикуси язык, Торопка. Не то первому выдеру. Мне надо, чтобы верили ему, а не боялись. Воев моих многому учить надобно. А он может. Хотя сам в толк не возьму, откуда волхву воинское ремесло знать?