Вспышки тактических прожекторов слепили, выжигая сетчатку. Их мертвенно-белый свет дробными лучами прорезал висящую в воздухе черную гарь, превращая обугленные остовы колонн в жуткие, искривленные тени.
Даниэль де Сен-Жермен стоял в центре этого ярко освещенного круга, словно хозяин зловещего театра. Его свежие ожоговые шрамы на левой стороне лица — стянутая, багровая, глядящая натянутая кожа от челюсти до самого виска — в этом жестком свете казались дьявольской маской. Но в его правом, нетронутом огне карем глазу билась прежняя, аристократическая, леденящая дух убежденность в собственной неуязвимости.
— Ты всегда был слишком предсказуем, Бестужев, — тихо, смакуя каждое слово, произнес Даниэль. Его голос, поврежденный горячим воздухом Лиона, обрел сиплую, бархатистую и оттого еще более у
