Грех в его коллекции

На волоске

Слова, произнесенные мной в тишине конспиративной квартиры, застыли между нами, как обнаженный электрический провод. «А я не прошу тебя останавливаться...»

Игнат замер. Его рука так и осталась на расстегнутой воротнике сорочки, а янтарные глаза мгновенно затопила густая, почти черная, опасная тьма. Вся его стянутая в узел дисциплина, вся стальная выдержка, которую он ковал годами, разлетелась в пыль за одну секунду.

Он не сделал шаг — он преодолел расстояние между нами в одно мгновение.

Его огромная, горячая ладонь жестко, но невероятно бережно обхватила мою шею, заставляя запрокинуть голову, а вторая рука сгребла меня за талию, намертво прижимая к своему каменно-твердому телу.

— Ты срываешь с меня тормоза, Лера... — прорычал он тихо, прямо в мои пылающие губы. В его голосе звучал дикий, нечеловеческий голод. — Ты понимаешь это? Завтра за нами перекроют весь город, а ты смотришь на меня так, будто в мире больше ничего не существует.

— Потому что прямо сейчас ничего больше и не существует, — выдохнула я, зарываясь пальцами в его темные, густые волосы на затылке.

Бестужев выдохнул с низким, горловым рыком и накрыл мои губы сокрушительным, властным поцелуем. Это не было похоже на наши прежние осторожные прикосновения. Это была капитуляция перед той лавиной чувства, которую мы оба сдерживали три долгих года.

Его губы требовательно, жадно пили мои, языки сплелись в диком ритме, от которого у меня подкосились колени. Я бессильно застонала ему в губы, вжимаясь в его широкую грудь, чувствуя, как его сердце выбивает оглушительный, сумасшедший дробь.

Не разрывая поцелуя, Игнат подхватил меня под бедра и легко поднял на руки. Я инстинктивно обвила его талию ногами, почувствовав, насколько тяжело, требовательно и откровенно напряжено его тело.

Он внес меня в полутемную спальню и опустил на широкую кровать, мгновенно накрывая своим телом сверху.

Тяжесть его пресса, его плеч, его бедер давила на меня, но эта тяжесть не пугала — она давала дикое, почти наркотическое чувство защищенности. Игнат опирался на локти по обе стороны от моей головы, не давая своему полному весу раздавить меня, и смотрел сверху вниз. Его янтарные глаза в полутьме комнаты горели настоящим пожаром.

— Посмотри на меня, — выдохнул он, проведя шероховатыми пальцами по моей щеке, спускаясь к ключице. — Никаких контрактов, Лера. Никаких денег твоих родителей. Никакой мести. Только ты и я.

— Только ты и я, Игнат, — прошептала я, растягивая пуговицы на его рубашке одной за другой, обнажая литую, покрытую редкими шрамами грудь.

Его ладони скользнули вниз по моему телу. Тонкая ткань темно-синего платья треснула, когда он с диким, нетерпеливым порывом сдернул ее с моих плеч, оставляя меня в одном шелковом белье.

Воздух в спальне стал настолько горячим, что им было трудно дышать. Каждый сантиметр моей кожи, которого касались его губы — шея, ямочка между ключицами, чувствительная ложбинка между грудей — вспыхивал живым огнем. Я прогибалась в спине, сжимая его мощные плечи ногтями, выгибаясь навстречу каждому его движению.

Игнат спустился губами к моему животу, заставив меня судорожно вздохнуть, а его ладонь опустилась на шелк трусиков, сжимая мое бедро, медленно увлекая белье вниз...

Электрический разряд, прошивший мое тело, был готов сорвать остатки разума. Ограничения, страхи, прошлое — всё сгорало. Мы стояли на самом краю той бездны, шаг в которую меняет жизнь навсегда.

И в этот самый момент, когда его пальцы уже скользнули под шелк, обжигая голой кожей, из гостиной раздался резкий, леденящий душу звук.

Это не был обычный звонок телефона. Это выла аварийная сигнализация защищенного спутникового терминала — спецсвязь, которая включалась только при прямой угрозе или поступлении приоритетного канала от Совета Безопасности.

Игнат замер. Его тело надо мной превратилось в каменную глыбу. Пальцы на моем бедре сжались до сдавленного вскрика, а сам он замер, уткнувшись лбом в мою шею. Его дыхание было настолько рваным и тяжелым, будто он только что выбрался из тонущей машины.

— Сука... — тихо, с нечеловеческой, глухой яростью прорычал он в мою кожу.

Звук спецсвязи продолжал непрерывно разрывать тишину квартиры сухими, мерзкими зуммерами.

Игнат закрыл глаза, заставляя себя сфокусироваться. Сделать это сейчас, когда его кровь закипала от страсти, требовало от него невероятной, почти монструозной воли. Он медленно поднял голову, посмотрел на меня — в его янтарных зрачках все еще бушевал неконтролируемый пламень — и коротко, сокрушительно поцеловал меня в губы.

— Не двигайся, — выдохнул он.

Он поднялся с кровати, на ходу подтягивая брюки и накидывая расстегнутую сорочку. Его широкая спина была напряжена, как натянутый стальной трос.

Я села на кровати, подтянув к груди простыню. Сердце всё еще колотилось о ребра, как сумасшедшее, тело горело от нерастраченной страсти, а внутри уже снова поднималась липкая, тревожная волна.

Игнат вышел в гостиную. Я услышала щелчок тумблера зашифрованного планшета и сухое нажатие клавиш.

Затем наступила тишина. Абсолютная, звенящая, мертвая тишина, которая длилась не меньше двух минут.

Когда Игнат вернулся в дверной проем спальни, его лицо измялось. На нем больше не было ни следа недавней страсти, ни даже ярости. На Бестужева будто надели маску из серого, холодного гранита.

— Что там? — тихо спросила я, сжимая простыню до боли в суставах. — Игнат... кто звонил?

Игнат молча подошел к кровати и протянул мне планшет. На темном бронированном экране светилась остановленная видеозапись и короткое текстовое сообщение.

Я взяла планшет дрожащими руками и нажала «Play».

На экране появилось изображение из закрытой, просторной палаты той самой VIP-клиники, где лежал мой отец. Но самой палаты было почти не видно — в кадре находился мужчина средних лет в безупречном дорогом костюме, с абсолютно гладким, холеным лицом и ледяными, серо-стальными глазами.

За его спиной на больничной койке, утыканной трубками капельниц, неподвижно лежал Анатолий Левандовский. Рядом с ним стоял человек в черной маске, удерживающий у капельницы шприц с мутной прозрачной жидкостью.

— Доброй ночи, Игнат Васильевич, — произнес мужчина с экрана спокойным, бархатным ведомственным голосом. — Меня зовут генерал-полковник Селезнев. Председатель попечительского совета «Северного Альянса». Вы проявили недюжинную прыть, зачистив особняк и убрав Вадима. Признаю, вы сильный игрок.

Мужчина на видео чуть улыбнулся — холодно, без единой эмоции на лице.

— Но фигуры на этой доске расставляем мы, — продолжал Селезнев. — Анатолий Левандовский прямо сейчас находится под нашим полным контролем. Препарат в этом шприце вызывает остановку сердца за сорок секунд, и ни одна экспертиза не отличит его от естественного инфаркта. Но это мелочи. Главное — другое.

Селезнев сделал шаг ближе к камере, и его стальной взгляд будто въелся прямо в меня через экран.

— Нам известны координаты вашей конспиративной квартиры на Набережной, — отчеканил он. — Вся зона заблокирована нашими спецгруппами. У вас есть ровно три часа до рассвета.

Он сделал паузу, доставая из внутреннего кармана пиджака запечатанный конверт с гербом Швейцарской Конфедерации.

— Порядок действий следующий, Бестужев. Вы лично привозите Валерию Анатольевну в аэропорт Внуково-3. В ноль шесть ноль-ноль вылетает частный борт в Цюрих. Там девушка сдаст биометрию в банке и подпишет генеральную доверенность на передачу прав фонда на нашего представителя. Если вы попытаетесь сделать хоть один шаг в сторону, или если Валерия откажется подписать бумаги... Анатолий Левандовский умирает в ту же секунду. А следом за ним — и вы оба. Время пошло.

Экран погас.

В спальне снова воцарилась мертвая тишина. Планшет выпал из моих ослабевших пальцев и упал на мягкий матрас.

Меня обдало таким диким, ледяным ужасом, перед которым бледнели все прошлые события. Это был не Громов и не Воронцов. Это была государственная машина теневых силовиков, против которой у обычного бизнесмена, пусть даже такого жесткого, как Игнат, не было шансов. Они взяли в заложники моего отца, обложили квартиру и поставили ультиматум, из которого не было выхода.

Я подняла глаза на Игната.

Бестужев стоял у окна, смотря на затянутую туманом реку за стеклом. Его руки были сжаты в кулаки за спиной с такой силой, что костяшки казались белыми до прозрачности.

— Они... они убьют его, Игнат, — прошептала я, чувствовав, как слезы снова подступают к горлу. — Они убьют отца. А потом... потом, когда я подпишу бумаги в Швейцарии, они избавятся и от нас.

Игнат медленно развернулся. На его лице не было паники. Была лишь темная, бездонная, страшная пустота человека, который принял окончательное, бесповоротное решение.

— Никто никуда не полетит, Лера, — чеканно, со стальным хладнокровием произнес он.

— Но мой отец!..

— Твой отец сдал тебя им еще двадцать лет назад! — рявкнул Игнат, и его голос громом раскатился по спальне. Но он тут же укротил вспышку, сделал шаг к кровати и опустился передо мной на одно колено.

Он взял мои дрожащие ладони в свои огромные горячие кисти.

— Слушай меня очень внимательно, Лера, — его янтарный взгляд въелся в мой, заставляя меня собраться. — Селезнев думает, что загонял нас в угол. Он думает, что эти триста миллионов — всё, что у меня есть. Но он забыл, с кем связался. Я готовился к войне с «Северным Альянсом» не три года. Я готовился к ней всю свою жизнь.

— Что ты хочешь сделать? — выдохнула я.

Игнат поднялся, подошел к стене у шкафа и нажал скрытую панель. Зеркало бесшумно отъехало в сторону, обнажая глубокую нишу, в которой лежал тяжелый бронированный кейс и армейский спутниковый коммуникатор.

— У меня есть один-единственный ход, — тихо проговорил Бестужев, доставая из кейса две маленькие флешки с красной маркировкой. — Ход, после которого от «Северного Альянса», от Селезнева и от всех их счетов в Европе не останется даже пепла. Но этот ход требует от нас обоих пойти на безумие.

— Какое безумие? — мой голос упал до шепота.

Игнат повернулся ко мне. Его лицо в свете красного индикатора коммуникатора казалось ликом самого дьявола, решившего сжечь весь мир ради одной цели.

— Мы не будем прятаться и не будем просить о пощаде, — тихо, но с такой нечеловеческой силой сказал он, от которой по моей спине пробежал мороз. — Мы сами приедем во Внуково-3. Мы сыграем по их правилам... но прямо перед трапом самолета мы взорвем эту финансовую бомбу.

Он шагнул ко мне, прижал мою ладонь к своей груди, где бешено колотилось его сердце.

— Но для этого, Лера... ты должна доверить мне свою жизнь. Полностью. Без остатка. Ты готова пойти со мной до самого конца?

Я смотрела в его янтарные глаза — глаза человека, который только что был готов любить меня до безумия, а теперь был готов умереть за меня на взлетной полосе. И я поняла, что у меня больше нет страха. Прежняя трусливая Лера сгорела.

— С тобой — хоть в ад, Игнат, — тихо и твердо ответила я.

Игнат сузил глаза, и на его губах впервые за эту ночь появилась жесткая, хищная, победная усмешка.

Он привлек меня к себе, накрыл мои губы коротким, обжигающим, как клятва, поцелуем и отстранился.

— Надень тактические брюки и куртку из шкафа, — отрезал он, доставая из ниши второй пистялет и протягивая его мне. — До рассвета осталось два часа. Нам пора переписывать историю этого города.