Грех в его коллекции

Руины из пепла

Воздух в кабинете в один миг стал тяжелым, как свинец. В ушах всё еще стоял хриплый, равнодушный голос моего отца из старой колонки: «Почистите здесь всё...» Этот голос перечеркивал всё мое детство, все воспоминания о светлом домашнем уюте, обо всем, во что я верила последние двадцати с лишним лет. Мой отец был не просто жертвой обстоятельств или разорившимся бизнесменом. Он был хладнокровным соучастником чужой гибели.

Игнат стоял в проеме двери, опираясь плечом о косяк. На нем больше не было строгой сорочки — лишь черная футболка с разорванным воротом, обнажающая крепкие плечи, и потертые джинсы. На сбитых костяшках темнели новые свежие ссадины. Похоже, разговор с Громовым на «объекте Север» вышел предельно коротким и жестоким.

Но страшнее всего были его глаза. В них больше не бушевало то дикое пламя адреналина, которое я видела в клубе или на парковке. В янтарной глубине застыла глухая, мертвая, опустошающая тьма.

— Игнат... — прошептала я, но голос сорвался на сухой хрип.

Я попыталась сделала шаг от стола, но ноги подкосились. Я едва не полетела на паркет, вовремя ухватившись пальцами за край тяжелой дубовой столешницы.

Бестужев сорвался с места мгновенно. В два секунды он оказался рядом, подхватывая меня за талию и не давая упасть. Его большая, горячая ладонь снова сжалась на моей спине, удерживая мое дрожащее тело. Но на этот раз я не вырвалась. У меня просто не было сил отталкивать его.

— Ты не должна была это слышать, — тихо, прямо в мои волосы проговорил Игнат. Его дыхание ощущалось рваным, неровным. — Я закрыл этот диск в сейфе не для того, чтобы ты нашла его в три часа ночи.

— Почему? — я подняла на него глаза, полные жгучих, застрявших в горле слез. — Почему ты не сказал мне сразу?! Когда ты пришел к моему отцу, когда заставил меня подписать этот контракт, когда забрал меня в этот особняк... Почему ты молчал, Игнат?! Ты мог просто бросить мне эту запись в лицо!

Игнат молча смотрел на меня. Его пальцы на моей талии чуть сжались, а потом он медленно, тяжело вздохнул, увлекая меня за собой к глубокому кожаному дивану в углу кабинета. Он опустился на него сам и мягко посадил меня рядом, но не выпустил моей руки. Его обжигающая ладонь намертво сцепилась с моими ледяными пальцами.

— Поначалу я именно этого и хотел, — произнес он, и его голос в тишине комнаты звучал предельно обнаженно, без единой ноты фальши или светской спеси. — Десять лет я жил только одной целью, Лера. Я по крупицам собирал активы Воронцова и Громова, я искал людей, которые стояли в той комнате. Я дал клятву на могиле отца, что уничтожу каждого, кто приложил к этому руку.

Он паузой сглотнул ком в горле, смотря куда-то сквозь меня, в темное окно, за которым шумели сосны.

— Твой отец был последним в списке, — продолжить Игнат, и его челюсти снова сжались. — Я хотел забрать у него всё. Хотел, чтобы он прошел через тот же ад, через который прошел я в четырнадцать лет, когда остался нищим сиротой на улице, а бывшие «друзья» отца делили его наследство. Я пришел за ним. А увидел тебя.

Я замерла, боясь шелохнуться.

— Ты стояла в клинике у его койки, — тихо проговорил Бестужев, и его янтарный взгляд вернулся к моему лицу. — Ты отдавала последние деньги за его лекарства. Ты была готова продать свою жизнь, свою свободу, себя — только бы спасти человека, который, как ты думала, был идеальным отцом. Я видел в твоих глазах ту же слепую любовь, которую я сам когда-то питал к своему отцу.

Он поднял вторую руку и осторожно, кончиком большого пальца, провел по моей нижней губе, которая все еще поддрагивала от шока.

— И в этот момент вся моя месть дала сбой, — выдохнул он с дикой, глубокой горечью. — Я понял, что если я растопчу его у тебя на глазах, если я брошу тебе эту запись... я уничтожу тебя. Ты бы не выдержала этого удара, Лера. Твой мир рассыпался бы в пепел.

— И поэтому ты решил сыграть в «доброго спасителя»? — горько усмехнулась я, почувствовав, как по щеке все-таки катится слеза. — Ты забрал меня себе, чтобы контролировать? Чтобы я не узнала правду?

— Я забрал тебя, потому что больше не мог отпустить, — чеканно, прямо в глаза ответил Игнат. — Сначала это был инстинкт — вырвать тебя из той нищеты, спрятать в своем особняке, окружить охраной, чтобы ни Громов, ни Воронцов не смели использовать тебя против меня. А потом... потом я понял, что каждый раз, когда ты сможешь улыбнуться в этом доме, когда ты дерзишь мне, когда ты смотришь на меня без страха — мое прошлое перестает выжигать меня изнутри.

Я слушала его, и внутри меня шла настоящая война.

С одной стороны стояла жуткая, кровавая правда о моем отце. Чек, выписанный на чужую жизнь. Предательство, которое нельзя искупить ни миллионами, ни молитвами.

С другой стороны стоял этот человек. Опасный, сломанный, жесткий бизнесмен, который двадцать лет нес в себе этот ад, но когда настал момент нанести решающий удар... он закрыл меня собой. Он забрал на себя всю боль, предпочтя быть для меня «холодным тираном» и «покупателем», лишь бы не разрушать мой мир правдой об отце-убийце.

— Что с Громовым? — тихо спросила я, сжимая его пальцы в ответ.

— Громов больше никогда не появится в этом городе, — отрезал Игнат, и в его тоне на мгновение вновь блеснула ледяная сталь. — Все его архивы и компромат у меня. Завтра утром его холдинг переходит под полный контроль моих юристов. Сделка закончена.

— А мой отец? — мой голос упал до шепота. — Он... он знает, что ты всё выяснил?

— Он знал это с первого дня, когда я зашел в его палату, — тихо ответил Игнат. — Он понял, кто я такой, едва услышал мою фамилию. Именно поэтому он подмахнул бумаги о передаче компании и о твоем замужестве без единого возражения. Он знал, что платит долг. Но он просил об одном, Лера... Он просил, чтобы ты никогда не услышала эту пленку.

Я закрыла глаза. Слезы лились уже непрерывным потоком, смывая остатки макияжа, остатки прошлой жизни, остатки иллюзий. Мой отец знал. Он отдал меня Игнату, понимая, что это единственная цена за его старый грех.

Игнат не стал ничего говорить. Он просто привлечет меня к себе, перетягивая к себе на колени, и уткнулся лицом в изгиб моей шеи. Его руки обняли меня так крепко, будто он пытался собрать меня заново из тех осколков, на которые только что разлетелась моя душа.

Я уткнулась носом в его плечо, чувствуя запах пороха, сандала и его горячей кожи, и впервые за все эти месяцы бессильно зарыдала, выплескивая всю боль, весь шок и всю эту дикую, невозможную правду.

Игнат размеренно гладил меня по спине, шепча едва слышные, глухие слова успокоения, которые казались странными в устах этого стального человека.

— Я здесь, Лера... Я с тобой. Никто больше не причинит тебе боли. Всё кончено.

Мы просидели так долго — пока за окнами кабинета не начал медленно брезжить серый, прохладный рассвет. Ночь правды закончилась. Но когда я наконец подняла голову и встретилась с его янтарным взглядом, я поняла главное: прежней Леры Левандовской больше не существовало.

Но и Игнат Бестужев больше не был для меня чужим врагом.

— Что мы будем делать дальше? — тихо спросила я, касаясь пальцами его заживающей ссадины на челюсти.

Игнат чуть сузил глаза, и в их глубине вместо привычной тьмы впервые проклюнулось нечто теплое, почти живое.

— Теперь, Лера... мы напишем наш собственный контракт, — тихо проговорил он, подаваясь вперед и касаясь своими губами моих — нежно, трепетно, словно давая клятву на руинах нашего прошлого. — Без долгов. Без мести. И без лжи.