Грех в его коллекции

Ожог на руинах

Рассветные лучи только начинали прорезать сосновый бор за панорамным окном, заливая кабинет Игната холодным, стальным светом. Ночь, забравшая у меня все прошлые иллюзии, уступила место звенящей, почти стерильной тишине.

Я всё ещё сидела на диване, не выпуская руки Игната. Его пальцы были горячими, а хватка — невероятно бережной, словно он боясь, что от одного резкого движения я рассыплюсь на части. И, честно говоря, чувство именно таким и было.

— Тебе нужно поспать, — тихо произнес Игнат. В его голосе больше не проскальзывала привычная приказная сталь — осталась лишь усталая, бархатистая мягкость. Он провел большим пальцем по моей ладони, очерчивая линию жизни. — Завтрашний день будет сложным. Я отменил все встречи.

— Я не смогу уснуть, — я качнула головой, чувствуя, как от пережитых слез тяжелеют веки, но разум отказался отключаться. — Если я закрою глаза, я снова услышу эту запись.

Игнат молча поднялся с дивана, увлекать меня за собой. На секунду голова закружилась, и Бестужев тут же подхватил меня под локоть, не давая потерять равновесие. Он не стал ничего объяснять: просто вывел меня из кабинета и повел не в мое привычное левое крыло, а вдоль по коридору — в свои личные покои.

Спальня Игната разительно отличалась от остального дома. Здесь не было демонстративной роскоши или музейной строгости. Огромная кровать из темного дерева, минималистичная мебель, панорамный вид на сосны и запах бергамота, кедра и чистого постельного белья.

Он подвел меня к кровати, осторожно снял с моих плеч кардиган и укрыл невесомым, теплым одеялом.

— Останься, — выдохнула я, сама не ожидая от себя этой просьбы. Слово вылетело раньше, чем сработал контроль. После всего, что произошло, возвращаться в одиночество холодной спальни казалось невыносимой пыткой.

Игнат замер. В его янтарных глазах на мгновение вспыхнул густой, темный пламень — искреннее удивление, смешанное с голодным, вспыхнувшим изнутри желанием. Но он тут же сжал челюсти, укрощая этот порыв.

Он сбросил кроссовки, снял тяжелые часы, положив их на тумбочку, и лег сверху на покрывало с противоположной стороны кровати. Бестужев соблюдал дистанцию, не делая попыток перешагнуть границу, но его присутствие заполняло собой все пространство.

— Я здесь, Лера, — тихо проговорил он в полутьме. — Спи.

Я повернулась к нему. Нас разделяли полметра прохладной ткани, но воздух между нами был заряжен таким мощным электричеством, что кожа покрывалась мурашками. Я медленно протянула руку и опустила ладонь на его грудь — прямо поверх черной футболки. Под моей ладонью ровно, мощно и тяжело билось его сердце.

Игнат судорожно вздохнул. Его тело мгновенно натянулось, как струна. Он накрыл мою ладонь своей огромной горячей кистью, прижимая сильнее к своей груди, но не двинулся дальше.

— Ты играешь с огнем, — прошептал он, и в его голосе прорезалась опасная, хриплая нота.

— На руинах больше нечего сжигать, Игнат, — тихо ответила я, засыпая под мерный гул его пульса.

Я проснулась около полудня. Солнечный свет заливал спальню, а Игната рядом уже не было, но на его стороне подушки осталась примятая вмятина и стойкий запах его парфюма.

На тумбочке лежала записка, написанная его размашистым, уверенным почерком: «Жду тебя внизу. Нам пора к твоему отцу».

Сердце привычно сжалось от страха, но теперь это был другой страх — не перед неизвестностью, а перед неизбежным финалом.

Я привела себя в порядок, надела простое темно-синее платье и спустилась в обеденный зал. Игнат стоял у окна с чашкой черного кофе. На нем были строгие брюки и белоснежная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и засученными по локоть рукавами. На предплечьях темнели едва заметные синяки после вчерашнего, но выправка оставалась идеальной.

При моем появлении он повернулся. Его янтарный взгляд медленно скользнул по моему лицу, оценивая мое состояние.

— Как ты? — коротко спросил он.

— Соберись и поехали, — ответила я, сжав кулаки. — Я хочу закончить это.

Дорога до частной клиники заняла полчаса. В машине Игнат взял меня за руку, и на этот раз его переплетенные с моими пальцы не казались давлением или демонстрацией власти. Это была молчаливая, прочная поддержка.

Палата Анатолия Левандовского находилась на последнем этаже VIP-корпуса. Когда мы вошли, отец сидел в кресле у окна, укутанный в плед. Он смотрел на сосны, но едва дверь скрипнула, его худые, дрожащие плечи напряглись.

Он медленно повернул голову. Его взгляд упал на меня, а затем перетек на Игната, стоящего чуть позади и держущего меня за талию.

В глазах отца не было удивления. Только глубокая, смертельная усталость и стыд.

— Вы... всё-таки пришли вместе, — тихо, сиплым голосом проговорил отец.

— Я всё знаю, папа, — я сделала шаг вперед, останавливаясь перед его креслом. Голос не дрогнул, хоть внутри всё переворачивалось. — Я видела архив Воронцова. Я слышала запись 2004 года.

Отец закрыл глаза. Его лицо стало землисто-серым, он будто в один миг постарел еще на десять лет. Липовые оправдания, которые я, возможно, ждала в глубине души, так и не прозвучали.

— Я знал, что этот день настанет, — шепнул он, не открывая глаз. — Игнат... ты выполнил уговор. Ты защитил ее от Громова.

— Я выполняю свои обязательства всегда, Анатолий, — чеканно, холодно отрезал Бестужев из-за моей спины. — В отличие от тебя.

— Папа... почему? — прошептала я, чувствуя, как горло снова сжимает спазм. — Как ты мог? Он ведь был твоим другом...

— Я был трусом, Лера, — отец наконец открыл глаза, и в них стояли слезы. — Громов и Воронцов прижали меня долгами. Они угрожали вашей с матерью жизнью. Я сломался. Я отдал им ключи от сейфа Василия... Я не стрелял, Лера! Клянусь тебе, я не стрелял! Но я стоял там и молчал. Я променял жизнь друга на вашу безопасность.

— А потом ты позволил Игнату забрать меня, чтобы искупить этот грех? — спросила я, и горькая усмешка искривила мои губы. — Ты просто снова променивал меня, папа. Только на этот раз — на свое спокойствие.

— Я искал для тебя единственного человека в этом городе, который сможет тебя защитить, когда меня не станет! — вскрикнул отец, заходясь тяжелым, раздирающим кашлем. — Игнат — единственный, у кого хватило зубов уничтожить Громова! Я знал, что он ненавидит меня, но я видел... я видел, как он смотрит на тебя, Лера! Он никогда бы не дал тебя в обиду!

Я отступила на шаг назад, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Логика моего отца была дикой, искаженной виной и страхом, но в ней была своя, страшная правда.

Игнат шагнул вперед, мягко, но твёрдо обхватил меня за плечи и прижал к своему боку.

— Разговор окончен, Анатолий, — произнес Игнат, и его голос прорезал палату, как клин. — Твое лечение оплачено до конца года. Тебя никто не тронет. Но больше моя жена в эту палату не войдет.

Отец ничего не ответил. Он лишь бессильно опустил голову на грудь, плечи его затряслись в бесшумных рыданиях.

Игнат развернул меня и вывел из палаты.

Мы вернулись в особняк, когда вечерние тени уже затопили холл. Пережитый эмоциональный шторм выжал из меня все силы. Я стояла у камина в гостиной, смотря на языки пламени, и чувствовала, как внутри образуется звенящая, чистая пустота. Прошлое сгорело окончательно.

За спиной раздались тихое, уверенные шаги.

Игнат подошел сзади. Он не стал обнимать меня сразу — лишь встал слишком близко, так, что я чувствовала исходящее от него обжигающее тепло.

— Теперь ты свободна, Лера, — тихо проговорил он над моим ухом. — Наш контракт... больше не имеет силы. Я дал указание юристам подготовить документы о расторжении. Ты можешь уйти в любой момент. Я обеспечу тебя всем необходимым.

Мое сердце пропустило мощный, болезненный удар.

Я медленно развернулась к нему лицом. Игнат стоял передо мной — стальной, невероятно красивый, с застывшим в янтарных глазах темным, мучительным ожиданием. Он отдавал мне выбор. Человек, который привык забирать всё силой, сейчас добровольно открывал клетку.

— Ты выгоняешь меня, Бестужев? — тихо спросила я, сделав шаг к нему вплотную.

— Я даю тебе право выбора, которого у тебя не было три года, — его челюсти сжались. — Я не хочу удерживать тебя долгами или виной твоего отца.

Я смотрела в его глаза, где бушевала настоящая буря. Он боролся с собственным диким желанием прижать меня к себе и ледяным благородством, заставлявшим его отступать.

— А если я не хочу уходить? — прошептала я.

Игнат замер. Его зрачки мгновенно расширились, затопляя радужку почти черной тьмой.

— Лера... — его голос прозвучал сдавленно, с опасным рыком. — Не играй со мной. Я не святой. Если ты останешься... я больше не смогу держать дистанцию.

— А я больше не прощу от тебя дистанции, — ответила я и сама подняла руки, зарываясь пальцами в его темные, густые волосы на затылке.

Игнат выдохнул с низким, почти зверским рыком. Его самообладание, ковавшееся годами, разлетелось в дребезги.

Он рванул меня к себе за талию, буквально впечатывая мое тело в свое. Его губы накрыли мои в сокрушительном, диком поцелуе. Это была не просто страсть — это был голод человека, который умирал от жажды и наконец получил воду.

Я застонала ему в губы, отвечая с той же безумной, копившейся месяцами отдачей. Мои ногти впились в его крепкие плечи сквозь тонкую ткань рубашки. Игнат одной рукой сжал мое бедро, легко приподнимая меня и сажая на широкую каминную полку.

Его ладонь скользнула под подол моего платья, обжигая голой кожей пальцев мое бедро, поднимаясь выше, оставляя за собой дорожку из чистой электрической искры. Дыхание сбилось в рваный хрип. Его губы оторвались от моих губ и скользнули к шее, прикусывая чувствительную кожу у ключицы, заставляя меня прогнуться в спине.

— Ты моя... — прорычал он в мою кожу, а его горячая ладонь уже нащупала край шелкового белья. — Слышишь? Без контрактов... Без лжи...

— Твоя... — выдохнула я, теряя разум от его близости, от того, как тяжело и требовательно его тело вклинивалось между моих ног.

Его пальцы сжали шелк, готовые рвануть его вниз, а вторая рука уже расстегивала пуговицы на собственной рубашке, обнажая литую грудь...

И в этот момент в тишине гостиной раздался громкий, требовательный стук в парадную дверь, за которым последовал взволнованный голос Вадима из интеркома:

— Игнат Васильевич! Срочно! На объект «Север» совершено нападение, люди Воронцова пытаются перехватить серверы!

Игнат замер. Его пальцы на моем бедре сжались до синяков, а сам он тяжело, рвано дышал, уткнувшись лбом в мое плечо. Вся его фигура выражала дикую, нечеловеческую ярость на этот помешавший звонок.

Он простоял так секунд пять, заставляя себя вернуться в реальность. Затем медленно поднял голову. В его янтарных глазах всё ещё горел неконтролируемый, дикий огонь страсти, но разум уже возвращал контроль.

— Вадим... — прорычал Игнат в сторону интеркома, не сводя с меня темного, обещающего взгляда. — Направь туда группу группы «Альфа». Я буду через двадцать минут.

Он аккуратно опустил подол моего платья, спрыгнул меня с каминной полки, но не выпустил из рук. Он наклонился, прикоснувшись своими губами к моим — коротко, но так глубоко и тяжело, что у меня перехватило дыхание.

— Мы не закончили, Лера, — тихо, с ледяной обезоруживающей нежностью прошептал он, застегивая рубашку дрожащими пальцами. — Закройся на верхнем этаже. Когда я вернусь... ничто в этом мире нас больше не остановит.

Он развернулся и быстрыми шагами вышел из гостиной, оставив меня на каминной полке — с пылающим телом, сбитым дыханием и безумным, диким ожиданием его возвращения.