Грех в его коллекции

Горький осадок

Его пальцы, только что касавшиеся моей щеки, ощущались как ожог. Сзади на столе всё так же лежал тот самый отчет, разрушивший иллюзию моего спасения, а перед глазами стоял человек, который спланировал каждую секунду моего присутствия в этом доме.

Я с силой оттолкнула его руку и сделала шаг назад, упираясь поясницей в край стола.

— Не трогай меня, — голосом, от которого не осталось и капли прежней слабости, чеканно произнесла я. — «Сгорел сам»? Какая красивая драма, Игнат. И как удобно.

Бестужев не шелохнулся. Его рука медленно опустилась, но янтарный взгляд продолжал жечь, пытаясь пробить возведенную мной стену.

— Я не прошу у тебя прощения, Лера, — тихо, но твёрдо проговорил он. — Я говорю факты. Мой план был прост, пока ты не оказалась в нем не просто объектом сделки.

— Твой план был низким, — отрезала я, чувствуя, как внутри на смену шоку приходит холодная, расчетливая ярость. — Ты забрал меня как трофей. Ты заставил меня верить, что ты спасаешь моего отца, пока сам держал нож у его горла! Каждое твое слово, каждое прикосновение… ты просто разыгрывал спектакль?

— Если бы это был спектакль, ты бы сейчас не стояла в моем кабинете и не читала эти бумаги, — его челюсти сжались. — Ты думаешь, я пускаю кого-то в правое крыло? Ты думаешь, я хоть перед кем-то раскрывал карты?

— Ты просто заигрался, Бестужев, — я горько усмехнулась, окинув его быстрым, отстраненным взглядом. — Ты настолько привык все контролировать, что перепутал собственнические инстинкты и азарт с чем-то настоящим. Но знаешь, в чем твоя главная ошибка?

Я подошла к столу, сгребла листы из архива Воронцова и аккуратно сложила их в папку.

— Ты думал, что если мой отец виноват, то я стану твоею послушной марионеткой из чувства долга или вины, — я посмотрела ему прямо в глаза, не дав себе ни единой секунды на слабость. — Но я — не мой отец. И я не стану платить по его счетам так, как хочется тебе.

Игнат сделал медленный шаг ко мне. Атмосфера в кабинете снова сгустилась, но теперь это была не страсть. Это была глухая, тяжелая стена взаимного недоверия.

— Ты связана контрактом, Лера, — напомнил он, и в его тоне вновь прорезалась привычная, властная сталь, хотя в глубине глаз все еще тлела темная досада. — Три года. Ты остаешься моей женой.

— По документам — да, — холодно ответила я, обходя его по дуге и направляясь к выходу из кабинета. — Но больше ты не прикоснешься ко мне. Ни единого раза. Если этот брак — твоя месть, то получи свой холодный, пустой фасад. Ты хотел коллекционный экспонат? Поздравляю, Игнат. Ты его получил.

Я взяла папку и выскочила из кабинета, не оборачиваясь.

Ночь прошла в полном неведении и бессоннице. Я вернулась в свое левое крыло, заперла дверь на засов и провела часы до рассвета, сидя на подоконнике.

Теперь каждое слово Игната казалось отравленным. Его защита на паркинге, его гнев, его жадные поцелуи — всё это преломлялось через призму давней мести. Да, он признался, что «сгорел сам». Но могла ли я верить человеку, чья жизнь строилась на изощренных манипуляциях и контроле? Что, если это признание — лишь очередной ход, чтобы ослабить мою защиту?

В восемь утра в дверь постучали.

На пороге стояла Марта с подносом. На её привычно бесстрастном лице проглядывала едва заметная тень беспокойства.

— Игнат Васильевич уехал в главный офис, — ровно сообщила она, ставя поднос на столик. — Он просил передать, что сегодня вечером у вас официальный прием в посольстве. За вами приедет стилист.

— Передайте Игнату Васильевичу, что я пойду на прием, — ответила я, даже не повернувшись к ней. — Это ведь прописано в моем контракте — создавать идеальную картинку для прессы. Я выполню свою работу.

Марта задержалась на секунду у двери, будто хотела сказать что-то еще, но лишь слегка наклонила голову и вышла.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с темными тенями под глазами, но с абсолютно твёрдым, упрямым взглядом.

Он хотел войну? Он её получит. Посмотрим, кто из нас первым не выдержит этой игры в «идеальную пару».