Казнь на рассвете стала жестоким, но, как я считал, необходимым уроком. Холодная сталь моего приказа пробила стену недоверия и хаоса, словно разрубив гордиев узел, накрепко связавший две враждующие стороны. Народ, оцепеневший от ужаса, притих. Волнения, ещё вчера бушевавшие на улицах, прекратились, сменившись тоскливым молчанием. Страх, этот древний и безотказный инструмент власти, снова воцарился на улицах, обеспечивая пусть хрупкий, но порядок. Больше не было открытых выкриков, больше не было актов саботажа, даже самых мелких. Был лишь немой, тяжёлый взгляд, которым аквитцы провожали меня, словно приговоренного к вечной каторге. Но этот взгляд, хоть и был полон ненависти и невысказанного упрёка, был управляем. А это было единственное, что имело сейчас значение, единственное, что позволял
