ТАЙНАЯ СТРАСТЬ

Глава.9

Белый

Бежать. Быстрее. Не оглядываться.

Этот приказ я повторял себе, как мантру, пока машина увозила меня от крепости. Её глаза, тело, запах – они уничтожат нас обоих. Влюбиться в пленницу? В живой товар? Это не слабость. Это смертный приговор. Её – отдадут покупателю. Меня – к стенке на расстрел.

В городе я сменил внешность. Грубую форму на чёрную рубашку. Запах тюремного камня – на запах виски и городской пыли. Я нашёл бар, где музыка била по ушам, заглушая внутренний вой. Нашёл девушку. Блондинка. Смеющаяся. Несложная. Она пахла клубникой и дешёвыми духами.

Я вёл её к себе в номер, механически улыбаясь, а в голове крутился только один образ: бледное лицо на белой подушке в санчасти. Как я нес её на руках, вглядываясь в её дрожащие ресницы. Как её пальцы слабо сжали край простыни, когда она была без сознания. В тот момент что-то внутри сдвинулось. Не просто инстинкт пары. Что-то щемящее, опасное. Желание не просто обладать, а… оберегать.

Вот эта мысль и была самой чудовищной.

В номере всё пошло не так с первых секунд. Её прикосновения были назойливыми, а не жгучими. Её смех – пустым. Когда я попытался поцеловать её, моё тело взбунтовалось. Губы искали не сладость, а горьковатый привкус её злости. Руки хотели чувствовать не мягкость, а напряжение каждого мускула, готового к борьбе.

Я отстранился. Извинился сквозь зубы. Вышел в ванную и долго стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя это фантомное ощущение – её. Оно не смывалось. Оно было под кожей. В крови.

Я смотрел на своё отражение в зеркале, на лицо преступника, который боится. Не пули, не гнева Синдиката. Он боится хрупкой пленницы с волчьим взглядом. Потому что понял: уйти от неё – это не сбежать. Это оставить часть самого себя в той каменной клетке. Ту часть, которая, кажется, уже не хочет жить без её ненависти.

Проклятие. Самое настоящее. Я приехал сюда, чтобы забыть. А вернусь туда – сломленный. С осознанием, что все мои попытки были игрой в побег.

Настоящая ловушка – не в крепости. Она во мне. И ключ от неё лежит в холодных ладонях той, кто желает мне смерти.

Лера



Не исчез. Не сдался. Он был здесь. И этот один взгляд на площадке снёс все мои построения о покое и забвении.

Тело вспомнило всё. Каждую записку, каждый шёпот, каждый след его рук. По спине пробежал холодок, а внизу живота ёкнуло горячей, предательской волной.

Воздух в крепости снова стал густым и заряженным. Каждый звук за дверью заставлял вздрагивать. Он где-то рядом. И он знает, что я его видела. Игра продолжилась. Но правила снова изменились.

Ночь наступила, густая и беспросветная. Я ворочалась, не в силах уснуть, кожа горела, нервы были натянуты до предела. В какой-то момент тело сдалось, размякло от испытанного волнения и адреналина. И всё же я уснула в чем была, а потом не замечая того, стянула во сне себя колготки, которыми пыталась спастись от той дрожи, которой одарил меня его взгляд.

И тогда, в предрассветный час, когда крепость погружалась в самый глубокий сон, дверь бесшумно отъехала.

Он вошёл не как вор. Он вошёл как хозяин, которого слишком долго не было дома. Заполнил собой всё пространство маленькой камеры, принеся с собой запах ночного ветра, чуждого табака и дикого, неукрощённого гнева. На себя, на меня, на весь этот проклятый мир.

Я не стала притворяться спящей. Просто села на кровати, сердце колотясь так, что, казалось, его слышно в тишине. Он стоял в полумраке, сняв куртку, в простой тёмной футболке, обтягивающей рельеф мышц. Волосы были в беспорядке, будто он всю ночь рвал их в отчаянии. А глаза… глаза сверкали тусклым янтарным светом — его зверь был на поверхности, едва сдерживаемый.

Но прежде чем он что-то сказал, первый же глоток воздуха ударил мне в голову, резкий, чужой, отвратительный. Духи. Сладкие, дешёвые, навязчивые. Женские духи. И под ними — привкус чужого пота, чужого возбуждения, которое так и не наступило. Моя волчица взвыла внутри от ярости и боли, прежде чем мозг успел что-либо понять.

Я вскочила с кровати, отшатнувшись от него, как от прокажённого. Отвращение и какая-то дикая, рвущая изнутри ревность поднялись комом в горле.

— Не подходи! — мой голос прозвучал хрипло и резко. — От тебя разит! Другой! Ты… ты был с кем-то…

Он замер в двух шагах, его лицо в полумраке было напряжённой маской.

— Пытался, — выдохнул он, и в этом одном слове была целая бездна злости. — Пытался стереть тебя. Чужим запахом, чужим телом. Это было… мерзко. Пусто. Как жевать пыль.

— И ты пришёл ко мне с этим? — я прошипела, чувствуя, как слёзы предательски подступают к глазам от ярости и унижения. — После неё? Не смей меня касаться! Убирайся! Ты мне омерзителен!

— Омерзителен? — он шагнул вперёд, и теперь его запах — его истинный, дикий, яростный — начал пробиваться сквозь эту чуждую вонь, и это было ещё невыносимее. — А ты знаешь, что теперь омерзительно мне? Любая другая! Из-за тебя! Я пришёл к той девушке, смотрел на неё, и всё, что я видел — это то, что она не ты. Она не пахнет тобой. Её кожа не горит под пальцами, как твоя. Она не смотрит на меня с такой ненавистью, от которой хочется сойти с ума! Я даже не смог… ничего с ней сделать. Просто сидел и тупил от осознания, что ты там, в этой клетке, а я здесь, с подделкой, и всё во мне кричит, что это — ошибка! Ты… ты въелась под кожу. Как яд.

Он кричал уже почти шёпотом, но каждый звук впивался в меня, как коготь. Моя ревность, едкая и жгучая, дала маленькую трещину, пропуская шок.

— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала я. — Чтобы мне стало жаль тебя? Чтобы я простила, что ты пошёл к другой?

— Чтобы ты поняла, во что ты меня превратила! — он уже был прямо передо мной, и теперь я чувствовала в его запахе только отчаяние и дикую, нерастраченную энергию. — Я пытался сбежать! Не получилось! Ты въелась под кожу, как заноза, как болезнь! Из-за тебя теперь все девушки для меня — пустое место. Существуешь только ты. Одна. Проклятая, ненавистная, чужая пленница, которая оказалась моей парой! И это — пытка!

Его рука взметнулась, но не для удара. Он схватил горсть своих волос, сжал, будто хотел вырвать с корнем эту мысль. Его боль была такой же настоящей, как моя. И это обезоруживало.

— И что ты хочешь теперь? — мой голос дрогнул. — Сострадания? У меня его для тебя нет. Ты предал… то, что между нами было, даже не начавшись.

— Ничего не было! — он рявкнул, но тут же понизил голос, опасливо оглянувшись на дверь. — Между нами была только боль, ненависть и этот чёртов инстинкт, который сводит с ума! Я пришёл не за состраданием. Я пришёл… высказать. Вылить на тебя эту желчь. Потому что это ты во всём виновата.

— Я виновата? — во мне снова вспыхнул гнев. — Я виновата, что ты не смог переспать с другой? - я подняла подбородок, собирая в голосе всю оставшуюся дерзость, но в нём проскальзывала предательская дрожь. — Кто тебя просил бороться? Уезжай обратно к ней. Мне не нужен твой внутренний конфликт. Мне и своих хватает.

Он рассмеялся — коротко, беззвучно, и это было страшнее крика. Он шагнул вперёд, и теперь я чувствовала исходящее от него тепло и запах — алкоголя, чужих духов и под всем этим — его, тот самый аромат.

— Конфликт? — он прошипел, наклоняясь так, что его губы почти коснулись моего уха. Мурашки пробежали по коже. — Это не конфликт, Лера. Это конец света. Ты — мой личный апокалипсис. Я должен был у***ь в себе всё, что к тебе тянется. Не вышло. Ты оказалась сильнее. Сильнее инстинкта самосохранения.

Его рука поднялась. Большой палец, грубый, с застарелыми мозолями, провёл по моей нижней губе. Шершаво, почти до боли. Искра ударила прямо в низ живота, горячая и неумолимая.

— Не трогай меня, — выдохнула я, но протест повис в воздухе, слабый и фальшивый. Моё тело, проклятое тело, уже откликалось на его близость, напрягаясь и одновременно тая.

— А чего ты хочешь на самом деле? — его голос стал ниже, опаснее, интимнее. Он всё видел. Чувствовал. — Чтобы я снова исчез? Чтобы мы делали вид, что этой связи нет? Что я не чувствую твой запах за версту, что мне не снятся твои глаза, полные ненависти? Эта ненависть — единственное, что держит меня в здравом уме, зайка. И я начинаю жить ради неё.

— Это не жизнь, — прошептала я, отворачиваясь. Но он поймал мой подбородок, грубо заставив встретиться с его взглядом. В глубине янтарных зрачков бушевала буря. — Это безумие.

— Нет? — его голос сорвался на низкий, животный рык, от которого сжалось всё внутри. — А что тогда? Дистанция? Я пробовал! Она сводит с ума! Если кто-то узнает, что мы пара, нам конец. Синдикат тебя тут же вручит покупателю, а меня прирешат как проблему, как предателя. Ты — товар. А я — тот, кто должен охранять этот товар, а не мечтать о том, как звучат твои стоны!

Его слова били, как плеть. Правдивые, беспощадные. Они раскалили мою собственную ярость дотла.

— И кто во всём этом виноват? — я рванулась, пытаясь оттолкнуть его, но он легко поймал мои запястья, прижал к стене над головой. Его тело вплотную прижалось к моему, и я почувствовала всё: твёрдые мышцы, бешеный пульс и… его возбуждение. Тяжёлое, наглое, не скрываемое больше. — Ты! Ты — часть Синдиката! Ты один из тех, кто украл мою жизнь! Ты преступник! Убийца! И ты думаешь, я могу это забыть? Забыть, глядя в твои наглые глаза? Ты мне отвратителен!

Я выкрикнула это ему в лицо, желая ранить, оттолкнуть. Но вместо боли в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, хищное, одержимое.

— Отвратителен? — он прошипел, и его губы впились в место соединения шеи и плеча. Через высокое горло туники, он рвал ткань и пытался добраться до кожи. Не поцелуй. Укус. Звериный, заявляющий о праве. Боль смешалась с диким, постыдным удовольствием. — Прекрасно. Ненавидь. Будь отвращением в моей плоти. Может, тогда я перестану хотеть тебя каждую секунду.

Он отпустил мои запястья, но его руки не ушли. Одна вцепилась в волосы, запрокидывая голову, другая скользнула под тонкую ткань туники. Его рука стремительно обвила мою талию и притянула к себе так резко, что у меня перехватило дух. Я ахнула. Его прикосновение прожигало, оставляя невидимые шрамы на душе. Тела столкнулись. Через тонкую ткань я почувствовала всё его напряжение, всю ярость, всю… боль. И его возбуждение. Тяжёлое, не отменимое, направленное только на меня, несмотря ни на что.

— Перестань…, — мой протест превратился в стон, когда его пальцы впились в бедро, задирая подол. Я боролась, но это была борьба с самой собой. Каждая клетка кричала в ответ. Я ненавидела его за то, что он заставлял меня хотеть этого. За то, что моё тело предавалось врагу с такой жадностью.

— Не могу, — его признание вырвалось сдавленно, пока его губы жгли кожу на шее, а рука скользила выше, к груди. — Ты — пара. Моя. И это хуже любой ловушки. Я должен был выжечь это в себе. Не получилось. Ты… сильнее. Посмотри, что ты со мной сделала. Я пришёл от неё сюда. К тебе. Зная, что это самоубийство. Зная, что ты вышвырнешь меня. Но я не могу иначе. Ты — мой личный ад. И я уже не хочу из него выбираться.

Его слова повисли в воздухе, откровенные и страшные. Он больше не пытался ничего скрывать. И в этом была своя, извращённая правда. Ревность во мне ещё клокотала, но её уже оттесняло что-то другое — понимание. Он не предал. Он сломался. Из-за меня.

Его рот нашёл мои губы. Это не был поцелуй. Это было сражение. Грубое, отчаянное, полное вкуса его отчаяния и моего гнева. Я кусала его в ответ, царапала, пытаясь вернуть контроль. Но он только глубже вгонял язык, забирая воздух, мысли, оставляя только всепоглощающий огонь.

— Я не хочу тебя любить, — прошептал он, его дыхание обжигало кожу. — Любовь — это слабость. Смерть. Но, чёрт возьми… как я тебя хочу. Каждую секунду. Ты сводишь меня с ума.

Он толкнул меня на кровать. Не уложил — повалил, его вес придавил меня к матрасу, лишая пространства для манёвра. Я вырвалась, чтобы ударить его в плечо, но он поймал мою руку, прижал к простыне над головой. Вторая его рука рванула на мне тонкую ткань туники. Раздался резкий звук рвущегося шва — и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Его ладонь, шершавая и горячая, легла на мою грудь, не лаская, а будто проверяя, захватывая, заявляя права. Боль от сжатия смешалась с волной постыдного, дикого удовольствия, заставившей меня выгнуться. Его руки были повсюду, срывая последние преграды.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я прямо ему в лицо, но он только усмехнулся — криво, беззвучно.

— Лги громче, — прошипел он, и его зубы впились в чувствительную кожу у основания шеи. Больно. И невыносимо хорошо. Моё тело, предательское тело, само рвалось навстречу, тянулось к каждому прикосновению, ненавидя его всем разумом.

Он не тратил времени на прелюдии. Его рука скользнула между моих ног — резко, без предупреждения. Я вздрогнула всем телом, пытаясь сомкнуть бёдра, но его колено уже раздвинуло их. Его пальцы нашли влажную, горячую чувствительность, которую я так отчаянно пыталась скрыть. Он провёл по ней одним жёстким, уверенным движением, и тихий стон вырвался из моей груди помимо воли.

— Видишь? — его голос звучал хрипло, торжествующе и мучительно. — Твоё тело меня не ненавидит. Оно меня помнит. Ждёт. Предаёт тебя с каждым вздохом.

Я хотела возразить, но он снова закрыл мой рот своим, пока его пальцы продолжали своё чёрное дело — грубовато, но с убийственной точностью нащупывая нужные точки, заставляя волны удовольствия накатывать одна за другой, против моей воли, против моего разума. Я захлёбывалась, теряла опору, ногти впивались ему в спину, пытаясь то оттолкнуть, то притянуть ближе.

Он освободил мои запястья, чтобы сорвать с себя футболку. На секунду я увидела его в полумраке — рельефный торс, бледные шрамы, тень мышц, играющих под кожей. Зверь в самом расцвете сил. Мой враг. Моя судьба. Потом он вернулся, и его кожа прилипла к моей — горячая, влажная, единственно желанная во всей вселенной.

Я сама помогала ему стащить с него джинсы, в ярости и нетерпении, ненавидя себя за эту поспешность. И вот он надомной, его вес, его запах, его возбуждение, твёрдое и горячее, давило мне в живот. Он не спрашивал разрешения. Он меня взял. Одной рукой он приподнял моё бедро, изменив угол, а другой направил себя. Глаза наши встретились в темноте — в его янтарной глубине бушевала та же буря, что и во мне: голод, ярость, страх и неотвратимость.

Он вошёл одним долгим, медленным, неумолимым толчком. Боль от растяжения, резкая и обжигающая, смешалась с такой всепоглощающей полнотой, что у меня перехватило дыхание. Я зажмурилась, впиваясь пальцами в его плечи. Он замер, его тело напряглось как струна, сдерживая инстинкт двигаться. Его лоб упал мне на плечо, дыхание было тяжёлым и прерывистым.

— Чёрт… Лера…, — его голос сорвался на низкий, животный шёпот, полный мучения и восторга. — Ты… как ад и рай одновременно.

И тогда он начал двигаться. Не спеша сначала, каждый толчок — глубокий, выверенный, доводящий до исступления. Каждое движение выталкивало из нас обоих не звуки страсти, а сдавленные стоны, хриплые выдохи, проклятия, перемешанные с нашими именами. Это не был любовный акт. Это было слияние на поле боя. Каждое прикосновение жгло, каждый вздох ранил, каждое движение приближало к краю, куда мы так отчаянно не хотели падать.

Я отвечала ему, поднимая бёдра навстречу, встречая каждый толчок, царапая ему спину, кусая его плечо, чтобы заглушить собственные крики. Нас захлёстывало. Волнами, с каждой из которых граница между ненавистью и желанием растворялась всё больше. Мир сузился до темной комнаты, скрипа кровати, влажного звука наших тел и бешеного ритма сердца — уже не ясно, чьего.

Он изменил угол, и всё внутри меня вспыхнуло белым, ослепляющим огнём. Я вскрикнула, не в силах сдержаться, мои ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, ещё глубже, пока не стало невыносимо, пока не стало единственно возможным состоянием в мире. Его темп сбился, стал резче, беспорядочнее. Его руки вцепились в мои бёдра так, что останутся синяки, его рычание заглушило все остальные звуки.

— Смотри на меня, — прохрипел он, и я открыла глаза, повинуясь. Его лицо было искажено гримасой крайнего наслаждения и такой же крайней боли. — Смотри, кто тебя… кто доводит тебя до этого…

Я не отвечала. Я просто смотрела, чувствуя, как внутри меня всё сжимается, закручивается в тугой, невыносимый узел. Оргазм накрыл меня не ласково, а яростно, волной судорог, вырывающей из груди надрывный, хриплый крик. Всё внутри сжалось вокруг него, и это стало последней каплей.

С его губ сорвалось моё имя — не «зайка», не «волчица», а «Лера» — хрипло, отчаянно, как последнее признание перед казнью. Он вогнал себя в меня в последний, глубокий толчок и замер, его тело затряслось в немой судороге, а всё его напряжение, вся ярость и боль выплеснулись внутрь меня, горячими пульсациями.

Тишина.

Тяжёлая, густая, звонкая. Нашлось только прерывистое дыхание, стук крови в висках и жаркая влажность между наших тел, всё ещё соединённых.

Он лежал на мне, его вес давил, но в этом был странный уют. Его лицо было зарыто в моей шее, губы прижаты к коже. Мы не двигались, боясь разрушить этот хрупкий, обманчивый миг, когда война прекратилась, и осталась только усталость двух израненных зверей.

Но миг длился недолго.

Он отстранился первым — резко, будто его ударило током. Вышел из меня, и пустота, которую он оставил, была почти физической болью. Он отвернулся, поднимаясь с кровати, его спина, испещрённая царапинами, напряглась. Он натянул джинсы, не глядя на меня.

Воздух, ещё секунду назад бывший раскалённым, резко остыл. Нагота стала внезапно постыдной. Я потянула к себе разорванную тунику, пытаясь хоть как-то прикрыться.

— Это последний раз, — его голос прозвучал в тишине хрипло, но уже без страсти. Только пустота и злость. На себя. На меня. На мир. — Это… слабость. Я больше не позволю.

Он не посмотрел на меня, не дотронулся. Просто вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась одна. Тело ещё сладко ныло, внутри всё горело, и кожа помнила каждое его прикосновение. Но в груди уже нарастала ледяная пустота. Сладость смешивалась с горечью, наслаждение — с отчаянием. Мы сожгли друг друга дотла в этой яростной близости. И от этого пламени остался только пепел и понимание, что сопротивляться бесполезно. Мы уже не враги. Мы — соучастники. В своём собственном разрушении...