Маяки

11.

1.      

Троицкое предместье нашего города имеет существенное отличие от других центральных районов.

Отличие это заключается в том, что в Троицком предместье меньше гостей, почти совсем нет жителей и вообще даже просто проходящих мимо людей, прохожих . Сильно меньше. Кардинально меньше.

Место это тихое, в нём располагаются антикварные лавки, художественные галереи, магазинчики сувениров, рестораны с приглушённой музыкой и кафе. Жителей практически нет, почти все здания - памятники и историческая ценность города. Квартиры, которые остались в двух-трёхэтажных зданиях предместья, почти все выкупили россияне с громкими фамилиями. Эти квартиры либо сдаются в аренду, либо вовсе стоят пустующими, по ночам слепо глядя провалами своих окон за самой старой частью города.

Место, кстати, так и называется - Старый город.

Открывать книжный магазин в наше тяжёлое время - вообще дело странноватое. Открывать книжный магазин в таком месте, с соответствующей месту арендой - чистое безумие. Но меня это поначалу волновало мало, моё дело было директорское: наполнить магазин ассортиментом, руководить продавцами, обеспечивать необходимую документацию. Ну и было сказано, что деньги на аренду дают некие неведомые мне инвесторы, и такое положение вещей должно сохраниться ещё четыре месяца совершенно точно. Их право открывать книжный где угодно. Кто платит девушку, тот её и танцует.

Те же неведомые инвесторы финансировали превращение в книжный магазин пространства с розовыми стенами на первом этаже.

После того, как мы открылись и проработали два дня, ко мне пришел растерянный, если не сказать, напуганный Димитров и показал какие-то листки.  

- Смотри, что мне выставил за свою работу Денис, - сказал Димитров.

Я без особого интереса посмотрел на исчерканную ручкой бумагу. Какой счёт выставил дизайнер Денис, меня интересовало мало. Не я договаривался, не мне выполняли работу, не я рассчитываюсь. Но цифры действительно были какими-то несуразными.

- Он что, дурак? - спросил я.

- Ну, так, выходит, - ответил Димитров.

- Шли его нахрен. Полтораха за дизайн? - ткнул я в листок и огляделся по сторонам. Сбоку я увидел ячеистую структуру книжных полок, незанавешенные окна и кофе-машину. Сверху был обычный потолок. Снизу - плитка пола. - Где здесь дизайн? И полтораха за него?

- Вот и я не вижу - где, - сказал Димитров.

- А за работу, - продолжил я свой доклад по предоставленному счёту, - я не знаю, о чём вы там договаривались. Я ж не мебельщик.

-  Мне тоже кажется, что это какой-то треш: «Итого: две тысячи двести»...

- За неделю работы по сборке мебели два косаря?

- Он говорит, что они же вчетвером работали, - Димитров был печален.

- Тебе какая разница, всколькиром? А если б он десять человек позвал на сборку, ты бы пятёху ему отдал?

- Нет. Не отдал бы.

- Ну, так и придерживайтесь того, о чём говорили на берегу. В самом начале о чём договаривались. 

Димитров горестно вздохнул.

- Ни о чём не договаривались. Я же не думал, что у Дениса в голове вот это вот…

- Ооо, - протянул я. - Если ни о чём не договаривались - это худо. С одной стороны. С другой - вообще можешь ему ничего не платить. Раз у вас такая вот любовь взаимная. Без обязательств.

- Нет, ну совсем ничего не платить нельзя, - сказал Димитров.

Помолчали.

- Я не знаю даже, что тебе тут и советовать. У тебя же с ним отношения. А не у меня. Спроси у инвесторов. Может быть, они захотят рассчитаться по этому счёту.

- Не захотят, - Димитров, казалось, сейчас растает от горя, оползёт зимним сугробом на пол и станет лужей.

- Я даже спрашивать не буду, - добавил он.

Помолчали опять.

- Ну, зови его на разговор, что остаётся. А сколько дадут, ты хотя бы имеешь представление?

Димитров, как глава нашей концессии, сильно пошатнулся в моих глазах.

- Уже дали. Тысячу двести евро.

- За всё - и дизаен, и работа?

- Да.

- Немножечко разошлись, - в задумчивости сказал я. - Зови, что ещё остаётся-то?

2.      

Разговор с дизайнером Денисом получился ожидаемо тяжёлым. Денис, который понимал уже, что кручёный пас, пущенный им Димитрову, скорее всего, не пройдёт, сидел, набычившись. Это выглядело несколько смешно: тощий, под два метра ростом, в непременной дизайнерской бороде, с большими дизайнерскими глазами, Денис сейчас хотел быть похожим на Сильвестра Сталлоне в его лучшие годы. Встреча происходила в кафе, а не в самом книжном. Чтобы не травмировать психику продавцов и бухгалтеров.

- Мы работали вчетвером, - как можно более мужественно сказал Денис. - Ты обещал рассчитаться. Так?

- Ну так, - ответил Димитров. - Но я-то думал, что я тебе отдам твой гонорар, а ты уже рассчитаешься с этого гонорара с людьми.

- Тысяча двести евро за всё? - спросил Денис. - Это - твой гонорар?

- Это - твой гонорар, - сказал Димитров.

- За проект дизайна? И за работу по сборке?

Дальше следовал скучный понос на полтора часа обсуждений. Мы все втроём знали, что проекта никакого, по сути, не было. Но Денис пучил глаза и пытался убедить сначала себя, а потом нас, что проект был.

Было тягостно слушать, но я старался не перебивать.

Затем я высказался в том смысле, что, что бы мы сейчас не услышали, больше чем тысячу двести евро Денис за свою работу не получит.

Денис, не торопясь, откинулся на спинку стула. Я испытывал к Денису чувство любви, я писал об этом. Но сейчас было совершенно очевидно - моё чувство было совсем безответным.  Трагичный дизайнер Денис меня не любил.

Он немного подумал, затем сказал:

- Давайте деньги.

Тут слово взял Димитров.

- Денис, если у нас так всё складывается… Нам бы расписку тогда…

- Хорошо, пошли.

Мне очень не понравился ни тон Дениса, ни его решительность. Было совершенно ясно, что после расчёта обязательно будет продолжение истории.

Мы вернулись в книжный, Денис написал расписку и с нехорошей улыбкой протянул её Димитрову. Когда Змитер протянул руку, чтобы её взять, рот Дениса из улыбки искривился в гримасу, он задрал руку с распиской вверх на весь свой двухметровый рост и сказал:

- Сначала деньги.

Димитров достал из внутреннего кармана деньги, протянул, не считая, Денису.

Денис, так же, не считая, принял деньги и отпустил расписку с больше чем двухметровой высоты. Расписка красиво закружилась в воздухе, самолётиком отлетела к стеллажам и замерла на полу.

- И что, ты думаешь, что ты прав вот сейчас? - спросил Димитров.

- Я думаю, что не прав ты. Вот с этим, - Денис указал на меня. - И очень скоро я докажу это вам обоим.

- Ты нам угрожаешь, Денис? - спросил я.

Денис ничего не ответил мне. Он только сверху вниз, почти в упор посмотрел на меня взглядом, в котором по-прежнему не было любви. Сложил, не отрываясь от меня, деньги в карман. И пошёл на выход.

- Пока, буратины, - на прощание сказал Денис. - Точнее, до свидания.

3.      

В жизни почти каждого человека есть знакомый, который отбывал срок наказания в тюрьме.

У меня тоже такой знакомый был, и звали его Павлик. Павлик Фашист.

Мы встретились морозным утром с Павликом около его автосервиса, мне нужно было взять у Паши кое-какой инструмент, сейчас Фашист открывал ворота в гараж.  Ворота не открывались. 

Павлик подышал на дырку в замке, потом попытался сунуть ключ.

- Не лезет, - Павлик был раздражён. – Внутри растворителя сколько угодно. Пырснул - в два счёта бы разморозилось.  

Фашист постучал по воротам.

- Тама. А сейчас чего делать - не представляю.

Павлик отошёл от ворот и в задумчивости потер подбородок.

- А ты разденься по пояс - и прислонись, - дал я совет. - Отогрей.

Павлик оглянулся на меня:

- Дело говоришь, - сказал он. - Только я - директор, не пристало директору голяком на улице стоять. Давай лучше ты, м? Я твои вещи подержу?

 - Не, Паулик, - ответил я. - Я теперь тоже директор. Мне тоже не пристало.

- Это чего это ты директор? - Фашист достал из кармана скрепку и стал ею выковыривать лёд из замка.

- Книжного магазина. В Троицком предместье.

- В Троицком, - сказал Павлик, сосредоточено работая скрепкой. - Лавка, поди, какая-нибудь на три квадрата. В Троицком аренда дурная.

- Восемьдесят два, - сказал я.

- Что восемьдесят два?

- Квадрата.

Фашист, у которого ключ, наконец, забрался в нужное отверстие, замер, так и не повернув его.

- Вы идиоты, - немного подумав, сказал он. Затем, наконец, Павлик сделал несколько движений ключом, замок открылся, Павлик толкнул ворота и повернулся ко мне:

- Прошу!

Я вошел в ангар павликовой станции и огляделся. Три подъемника, яма, тумбы «Спутников», в которых слесаря хранят свой инструмент. Не бедно.

 Павлик остановился перед тумбой с инструментами, поковырялся, вынул ключи, которые мне были нужны для ремонта и отдал.

-   А ты чего сегодня делаешь-то? - внезапно спросил Павлик. 

- А что?

- Ну как - «что?» Сегодня четверг.

Я вспомнил, что раньше мы собирались по четвергам в бильярде. Павлик продолжил:

- Такая новость… Такая должность… Пришел бы. Посидел с рабочими.

- А,- понял я.-  Ну так, для информации - у меня зарплата двести баксов пока.

- Зажиточно директора книжных  живут, - Фашист пошёл по «Спутникам» сверять инструмент. Инструмент слесаря «пятили» с завидной регулярностью.  

- Не знаю, куда дензнаки складывать, - тут я вспомнил, что уже лет сто, наверное, не играл в бильярд. - Тысячу лет вас всех не видел. А кто сегодня будет-то?

- Валентиныч твой будет. Близнецы. Петя. Приходи. Я ставлю.

«Сколько же они мне ставить-то будут, - подумал я. - До конца жизни, что ли?»

- Не. Так не пойдёт… Разве что в долг. До первой зарплаты.

- Ты же меня знаешь, - сказал Павлик. - В долг - значит, в долг. Я долгов не прощаю. 

- И не надо, - меня уже охватило радостное возбуждение. - Во сколько?

- Ну, набери меня, - Павлик задрал голову и близоруко сощурился на часы, что висели над воротами станции. – Ну, часа в четыре набери. Добалакаемся окончательно, э?

 - Э, - согласился я. - Отчего же не «э».

4.      

Тогда, пятнадцать лет назад, в жизни Весниной я значил очень мало. Я плохо представлял себе, сколько у неё поклонников и связей, но для меня было очевидно, что много. Она была вершиной женской красоты, апогеем, совершенством.

То, что она обратила на меня внимание тогда, в институте, было с её стороны каким-то проявлением мягкости и сострадания.

И совсем неудивительно, что через пятнадцать лет после института она меня не узнала. Я ещё немного поцеплялся за то, что, может быть, она просто сделала вид, но обманывать самого себя я не любил и поэтому, когда Веснина появилась ещё раз в книжном и обратилась ко мне на «вы» с той отстранённостью, с которой обращаются к незнакомым людям, я не был удивлен нисколько.

- Добрый день, - Даша дежурно улыбнулась. - Димитрова, надо думать, ещё не было?

- Не было, - я чуть было не сказал «Даша», но вовремя одумался. - А большая ли тайна, по какому вы вопросу?

- По вопросу трудоустройства, - ответила она. - А большая ли тайна, кто, собственно, вы?

- Я - ответственный за кофе-машину, - ответил я. - Если вам повезёт устроиться у нас, я буду делать вам кофе.

- Да? - непонятно было, поверила Веснина в это или нет.

- Да.

- Ну, я тут у вас погуляю немножко. Должны же мы со Змитером когда-то встретиться.

- Погуляйте, конечно. Кто же лучше вас погуляет, - вставил я оборот Шепетинского.

Веснина улыбнулась мне и пошла осматривать полки с книгами.

Скоро появился Димитров.  

Димитров поздоровался с Весниной и прошёл через зал книжного в нашу офисную комнату.  Даша несмело спросила меня:

- Товарищ меня сам позовёт?

- Вы знаете, товарищ совсем не самодур и не играет в большого начальника. Идите смело.

- Спасибо, - сказала Веснина. Даша подошла к двери, постучала и вошла. Через минуту в дверях появился Змитер:

- А ты чего? – обратился он ко мне. - Девушка на собеседование пришла. В твой книжный. Давай, заходи.

Ну, надо - значит, зайду. Хотя, конечно, некоторую растерянность я испытал.

- Ну вот, Саша, - сказал Змитер, - как я тебе и говорил, это наш основной претендент на должность арт-директора.

Димитров из всех подавших анкеты выбирал отчего-то не двух-трёх человек для собеседования, а всегда одного. Мне казалось, из какого-то чувства порядочности. Не подошёл человек, можно сказать ему об этом сразу. А не собирать компанию страждущих вакансию и «смотреть всех».

Змитер перешёл к объяснению того, зачем нам нужен «арт». Мне было скучно, я всё это знал, а Веснина в беседу практически не вступала. Когда они перешли в режим диалога, я украдкой стал смотреть на неё. Бывают люди, которые внешне не меняются до определенного возраста совсем или меняются незначительно. Веснина была именно из таких. Всё в ней было именно от той Даши, которую я в конце концов решился пригласить на свой день рождения в профилакторий. Я стал глядеть в окно. Было ли это вообще изнасилованием? Да нет, почти наверняка не было. Наверняка. Обычный пьяный секс, каких у Весниной было до этого случая, судя по её уверенным действиям в ту ночь, миллион. Я незаметно напоил, а потом изнасиловал свою любовь, вот что я сделал. Свой идеал любви, что ли. То, о чём читал книги и смотрел фильмы. В них не было ни слова о том, что человека, которого любишь, нужно поить и трахать. От того поступка мне было гадко и мерзко просто бесчисленное количество раз за эти пятнадцать лет. И в отместку себе я называл это изнасилованием, стегал себя этим словом, унижал себя. И однажды, когда я случайно встретил брата Весниной…

- Так что, Саша? - отвлек меня от окна голос Димитрова. - Тебя устраивает кандидатура Дарьи? Мы принимаем её на работу?

От воспоминаний  и оттого, что вот она сидит, Даша Веснина, у меня всё поплыло перед глазами. Я с трудом понял вопрос. Через паузу я сориентировался и сказал:

 - Я обоими руками «за», Змитер. Обеими. Давай её брать.

- Хорошо, - сказал Димитров. - Дарья, давайте я вам покажу наш торговый зал, где вы будете проводить презентации.

Веснина, которая в общей сложности в ожидании постоянно опаздывающего Димитрова обошла наш зал по периметру раз шесть, тактично согласилась.

- У вас только художественная литература? - услышал я голос Весниной за дверью.

- Да, процентов на девяносто. А вы предпочитаете документалистику ?

- Ну с годами художки читаю все меньше, да.

- О, тогда вам могу предложить книгу нашего директора, Александра Николаевича, он как раз издал что-то пограничное между художественным произведением и документальным.

 - Саша - директор нашего книжного магазина,- продолжал Димитров экскурс в нашу организацию.-  Я - директор всего издательского дома.

- А. Понятно. Какая интересная обложка.

 Видимо, Димитров всё-таки сунул ей в руки мою книгу.

- Дочь его рисовала.

- Как мило. Я, пожалуй, её куплю, сколько стоит?

«Зачем тебе её покупать, сумасшедшая Веснина. Я дам тебе десять, сто таких книг», - пронеслось у меня в голове.

И тут я отчего-то вспомнил, что Веснина всегда любила хорошие рестораны. Дорогую одежду. Да и разного рода бранзулетки ей всегда были милы. 

И что, возможно, лучше дать Весниной не десять и не сто моих книг, а вот это вот всё.

И такая возможность ведь у меня была.

Я услышал звук выходящего кассового чека, Веснина попрощалась с Димитровым и ушла из магазина.

5.      

На следующее утро меня звонком разбудил редактор одного из сайтов, куда я писал.

Я проснулся после бильярда с Павликом, и настроение моё было неважным.

Редактор что-то говорил, я пытался понять, что. Кажется, меня за что-то отчитывали.

Редактору было интересно, отредактировал ли я интервью с Мелеховой.

Я не отредактировал интервью с Мелеховой.

Далее редактору было интересно, готова ли была подборка с лайфхаками.

Подборка с лайфхаками готова не была.

- Саша, вы работать, простите, собираетесь? Я думал вам статью дать о многоженцах, но не дам - вы же мне всё валите!

- Я вам всё валю, - с этим я не спорил. - А вы мне платите по два доллара за тысячу знаков.

- Саша, сейчас такие расценки, сейчас все пишут за эти деньги! У меня в коридоре три человека стоят - за эти деньги писать, однако, так как мы с вами работаем уже полгода…

- Зовите, - перебил я.

- Что? - не понял редактор.

- Зовите этих. Из коридора.

Я повесил трубку.

Дела мои были невеселы. Совсем. Первые деньги в новой роли директора я должен был получить только через полторы недели. А пива хотелось прямо сейчас. А ещё потом захочется есть. А ещё я не помнил уже, сколько месяцев я должен был за электричество и коммунальные услуги.

- А ещё я, кажется, вчера пропил первую свою зарплату, - припомнил я вслух события прошедшего дня. Я поднял руку с телефонным аппаратом и набрал Фашиста. Поговорили. Да, почти всю. Я пропил вчера почти всю свою зарплату. Которая будет через полторы недели.

Голос Фашиста навеял мне наш с ним вчерашний разговор про Веснину.

Я рассказал Павлику, что встретил на днях свою первую любовь. Павлик сказал, что если судьба снова свела нас - ей, судьбе, зачем-то это нужно.

Все эти мысли привели меня к размышлениям о том, что Веснина  была очень дорогая в ухаживании девочка. Нельзя сказать, что я знал это наверняка, но так казалось.

Я полежал ещё.

Потом ещё.

- Да пошло всё к чертовой матери, - сказал я, наконец,  глядя в потолок. - Маяки-шмаяки, человечество, великие произведения искусства, гуманизм, просвещения, революционные открытия. К чёрту.

Я встал и пошёл к тумбе, в которую положил визитку Шепетинского.

Я вспомнил слова Дэвэ о том, что если я и впрямь писатель, то я обязательно придумаю что-нибудь ещё. 

Проходя зеркало, я задержался и посмотрел себе в глаза:

- К чёрту. Ясно?

Человеку в отражении было всё предельно ясно.

Я нашёл визитку Шепетинского, лёг обратно на кровать и стал разглядывать строгие, сухие надписи на чёрном фоне. Буквы на визитке «Канадская береговая охрана» следовало расшифровать. Я потянулся за ноутбуком, полез в Вику, но совершенно ничего не прояснилось. Это была организация, которая обеспечивала морские поисково-спасательные операции, морскую радиосвязь, колку льда, и ещё обеспечивала какое-то бла-бла-бла. Каким боком организация «Канадская береговая охрана» оказалась у нас в стране, и чем она могла бы здесь заниматься, было совершенно непонятно. 

Наконец, я выдохнул и набрал номер, указанный на визитке.

- Алло, - сказал номер голосом Шепетинского.

- Здравствуйте, Борис, - сказал я.

- А, Александр Николаевич,- обрадовался Борис.- Как же, здравствуйте.

- Хочу к вам сегодня подъехать.

- Подъедете, конечно, Саша, кто же лучше вас подъедет, - ответил Борис. -  Я буду на месте с 15 до 16-30.

- Мнэээ… Книги брать?

Борис задумался.

- Если на такси поедете, так и возьмите.

- На такую роскошь у нас денег нет. Во всяком случае, пока.

- Будут, будут деньги, обязательно, Александр Николаевич! Не сомневайтесь.

- Хорошо. Значит, к началу четвёртого и подъеду?

- Да, жду вас.

Надо было вставать. Решение было принято, и по идее мне должно было стать сейчас много легче, но легче не становилось.

Я встал, попил воды, побродил по квартире. Постоял у окна. За окном уже совсем очевидно разлилась зима, но снег меня не обрадовал. Я сел за компьютер, почитал ленту. Ни один из постов не то чтобы не зацепил. Не остался в памяти ни на минуту. Я читал предложение, переходил к следующему, а предыдущее забывал. Осознав это, я картинно потряс головой - иногда помогает и что-то картинное. И задумался - что это со мной?

Ответ пришел быстро.

Я жил со своими Маяками уже десять лет.

Это была «моя прелесть», как говорил Голум.

Почти всё, что я писал в большой форме - а написал я две пьесы и две повести - так или иначе, было связано с Маяками.

И моя неудавшаяся в коммерческом плане книга заканчивалась главой «Сверхзадача», главой о Маяках.

Я очень к ним привязался, к своим Маякам. Я полюбил эту свою концепцию. Она стала лейтмотивом всей моей жизни, смыслом её существования. Что-то неразрывно уже сплетённое со мной.

А теперь я её продавал.

- «За франки», - вспомнил я фильм «Утомлённые солнцем».

 – «Тебя пошло купили. За франки», - повторил я, любуюсь на себя в зеркало, фразу целиком.

Я пошел на кухню, достал сигарету и закурил. В голове крутились слова Дмитрий Валентиновича: «Можете взять и забыть. А можете взять и не забывать. Память - это дело такое…»

Я успокаивал себя тем, что в действительности ничего такого не забуду, никто ничего не может похитить из моей памяти, «что моё - то моё», напевал себе я из Розенбаума, но это отчего-то не помогало.

Мне было не двадцать лет, когда можно было прикидываться дуриком и подписываться под документами без оглядки.

Мне уже было тридцать шесть. И если я что-то обещал на словах, даже не подписывая, мне нужно было держать. И я держал. Ну, иначе нельзя. Иначе сам себя очень быстро разуважаешь, и дело не в окружающих, хотя и в них тоже.

А тут договор.

На десять тысяч долларов.

И мои Маяки.

- Да и чёрт с ними, - прошипел я зло вслух. - Придумаю что-то ещё.

Хотя мне самому было совершенно ясно, что ничего большего я в своей жизни уже не придумаю.

Я докурил, потушил сигарету, встал и снова пошёл к компьютеру.

Снова бессмысленно стал открывать страницы, и тут мне пришла идея помечтать, что же это такое я себе могу позволить на красивую сумму в десять тысяч долларов.

Я откинулся на диван и закрыл глаза.

Сначала я представил себе Дашу Веснину.

Попытался представить нас с ней в городе Амстердаме. Ну, или хотя бы в Брюгге.

Я представлял, представлял, но никакого кайфа от этого не было.

В голову лезло, что я проведу неделю в этом самом Амстердаме, но потом-то. Потом. Потом я вернусь домой. 

А ещё потом кончатся эти десять тысяч долларов.

И я буду и без денег.

И без «моей прелести».

Картина получалась депрессивная, чёрно-синих тонов картина, без оранжевого или хотя бы зелёного. Некрасивая была картина.

Не воодушевляющая.