Танцуй подобно птице! Пускай в их жилах стынет кровь

ЧАСТЬ 15

POV Артем

Дверь гостевой спальни закрылась с едва слышным щелчком, отсекая меня от пространства, которое за считанные минуты перестало быть просто комнатой. Я еще несколько секунд стоял в пустом коридоре, глядя на темное дерево. Гладкая поверхность казалась обманчиво спокойной, но я почти физически ощущал там, за ней, присутствие Василисы — хрупкий силуэт в моей одежде, утопающий в графитовых простынях.

Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором вспыхивало её запястье. Бледная, почти прозрачная кожа и этот уродливый, багрово-синий след от рук Ивана. Пальцы сами собой сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди ворочалось нечто темное, тяжелое и вязкое.

Ярость? Да. Но это была не та привычная, контролируемая злость, к которой я привык за годы службы в прокуратуре или во время бесконечных академических споров в университете. Та злость была инструментом, скальпелем. Эта же была первобытной, лишенной логики. Дикое, инстинктивное желание не просто наказать, а методично уничтожить. С корнем вырвать саму возможность того, чтобы кто-то смел касаться её так, будто она — неодушевленная вещь.

Я вернулся на кухню. Музыка уже стихла, и квартира погрузилась в ту стерильную тишину, которую я всегда ценил за предсказуемость. Но сегодня эта тишина казалась удушающей, липкой. На столе, под холодным светом встроенных ламп, всё еще стояла её пустая чашка и тарелка. Эти мелкие, бытовые предметы выглядели здесь инородно, как неоспоримое доказательство того, что в моем упорядоченном, выверенном мире появился кто-то живой, хаотичный и пугающе настоящий.

Я подошел к панорамному окну. Огни города за стеклом расплывались в холодные, чужие пятна. Ночной мегаполис всегда казался мне шахматной доской, но ситуация в «Олимпе» в корне изменила правила игры, опрокинув все фигуры. Ставки взлетели до небес в тот момент, когда Иван — этот самовлюбленный ублюдок — представил её мне и моему отцу. Он не просто пометил территорию. Он втянул её в самый эпицентр воронки, которая скоро затянет всех нас. Теперь она не просто свидетель из прошлого. Она — мишень в настоящем.

Достав телефон, я пролистал список контактов. Холодный корпус смартфона привычно лег в руку. Я нажал на вызов, и гудки отозвались в тишине квартиры короткими ударами пульса. Несмотря на поздний час, ответили почти мгновенно.

— Да, Артем, — голос отца был сухим и бодрым, словно он и не ложился.

Работа в системе приучила его быть начеку двадцать четыре часа в сутки.

— Помнишь ту историю с Иваном в Новознаменке? — я сразу перешел к делу, глядя на свое отражение в темном стекле.

— Даже если хотел бы, вряд ли смог забыть. Жуткое дело, которое нам так и не дали дожать. А почему ты вдруг вспомнил о нем?

— Девушка, которая танцевала сегодня в клубе... Это она, — я замолчал на мгновение, чтобы унять резкое желание ударить в стену. — Тот выживший свидетель по его делу.

— Что? Ты уверен? — в голосе отца прорезался металл.

— Абсолютно. И она сейчас у меня, — я говорил тихо, почти шепотом, хотя знал, что толстые стены и закрытая дверь не пропустят ни звука в спальню.

На том конце провода воцарилось тяжелое молчание. Я слышал, как отец тяжело вздохнул, и представил, как он сейчас трет переносицу, просчитывая риски.

— Как? — наконец спросил он. — Или лучше спросить — почему?

— Она моя студентка, отец. Василиса Воробьева. Тим с ней встречался... Но они вроде как расстались. Она успела ему рассказать о случившемся, а он проболтался мне. Надо отдать ему должное, — я перевел дух, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания опасности, в которой она находится. — И, думаю, я знаю, как Зверев на нее вышел. Но это сейчас не так уж и важно. Важно то, что она снова стала его целью. И сегодня Иван ясно дал нам понять, что так просто он от нее не отцепится. Этот мудак точно решил сделать ее своей собственностью.

Я почувствовал, как желваки на моих скулах заходили ходуном.

— Нам нужно действовать осторожнее, чем мы планировали, — продолжил я, сжимая телефон до хруста в суставах. — Если Зверевы почуют, что мы с ней как-то связаны и что собираемся их прижать, они её уничтожат. Сначала я просто хотел добиться для неё справедливости, завершить то, что нам не дали тогда... Но теперь... теперь это личное.

— Ты же понимаешь, на какой риск идешь, Артем? — голос отца стал официально-деловым, предостерегающим. — Если следствие свяжет тебя с ней официально, твой авторитет и всё, что мы строили годами, окажется под ударом. Если ты, конечно, еще собираешься когда-нибудь вернуться в прокуратуру и занять мой пост.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали, но внутри всё вибрировало от напряжения.

— Я всё понимаю. Но я не могу отступить. Больше — нет.

— Хорошо, — после короткой паузы ответил отец, и в его тоне проскользнула едва заметная, чисто мужская гордость. — Завтра утром обсудим детали. Я подниму старые архивы по их фондам. Раз уж они решили играть по-крупному, мы обеспечим им достойный финал. Береги её.

Я сбросил вызов и еще долго стоял в полумраке кухни, глядя на собственную забытую чашку. «Береги её». Странные слова для прокурора. Почти ирреальные для человека его закалки. Но впервые за долгое время я наконец-то почувствовал, что именно это — самое важное и единственно правильное, что мне предстоит сделать в этой жизни.