Танцуй подобно птице! Пускай в их жилах стынет кровь

ЧАСТЬ 8

Не то, чтобы я сильно расстроилась из-за того, что ему пришлось уйти. Оказаться в компании хостес для меня куда приятнее, чем с этим демонюгой. Но сам факт передачи меня из рук в руки таким небрежным способом – злит.

Девушка, которую он так любезно прозвал Капушей, наконец отмирает и семенит впереди, едва не спотыкаясь на ровном месте. Её спина напряжена так сильно, что кажется — тронь, и она рассыплется на куски. Я иду следом, крепче прижимая к себе коробку, словно в ней лежит не одежда, а мое единственное оружие.

Мы заходим в лифт с зеркальными стенами. В отражении я вижу нас обеих: идеальная кукла в униформе с поплывшим от страха взглядом и я — взъерошенная, с горящими от злости глазами и грузом в руках.

— Он всегда такой? — тихо спрашиваю я, когда двери лифта смыкаются.

Хостес вздрагивает и испуганно косится на камеру наблюдения в углу кабины. Она ничего не отвечает, лишь плотнее сжимает губы.

Понятно

Здесь даже у стен есть уши, а у тех, кто работает — встроенный предохранитель от лишних разговоров

Лифт мягко звякает на втором ярусе. Здесь царит полумрак. Дорогое ковровое покрытие полностью поглощает звуки шагов, отчего кажется, что мы крадемся по склепу. Мы проходим мимо закрытых дверей VIP-лож, пока не останавливаемся у номера два. Девушка прикладывает карту, замок тихо щелкает.

— Проходите. У вас тридцать минут. Я... я буду ждать за дверью, чтобы проводить вас к сцене.

Ложа оказывается огромной. Панорамное стекло, снаружи кажущееся непроницаемым черным зеркалом, открывает вид на зал ресторана внизу. Здесь пахнет новой кожей, дорогим табаком и чем-то неуловимо металлическим — запахом больших денег.

Я ставлю коробку на столик. Руки начинают дрожать.

— Соберись, Вась. Ты просто станцуешь. Как тогда на гонках. Только теперь на кону нечто большее.

Я открываю крышку. Алый шелк внутри кажется неприлично ярким, почти кровавым. Достаю пуанты. Их длинные ленты свисают с моих пальцев, как нити марионетки. Сажусь на край дивана и начинаю трансформацию.

Снимаю кроссовки, чувствуя себя до ужаса беззащитной, и начинаю бинтовать стопы. Каждый виток пластыря — это подготовка к боли. Я туго затягиваю ленты на щиколотках, превращая ногу в единое целое с жестким носком.

Затем — костюм. Шелк холодит кожу, а тяжелая накидка с золотыми драконами ложится на плечи. В зеркале я выгляжу как редкая экзотическая птица, запертая в золотой клетке. Я подкрашиваю губы темной, почти черной помадой, делая взгляд острым и чужим. Вытаскиваю из сумки последнюю деталь — веер.

В дверь стучат.

Пора

Я выхожу в коридор. Хостес вскидывает голову и замирает. Она ожидала увидеть перепуганную девчонку, но перед ней стоит кто-то другой.

— Идем, — коротко бросаю я.

Голос кажется чужим — холодным и уверенным.

Мы спускаемся на первый уровень. Как только моя алая фигура появляется в зале, разговоры стихают. Я иду через весь ресторан. Длинные рукава-ленты волочатся за мной, как шлейф ядовитого тумана. Золотые драконы вспыхивают под светом люстр. Я чувствую эти взгляды: липкие, жадные. Я для них — экзотическое блюдо вне меню. Но я смотрю сквозь них. Подбородок поднят на ту высоту, где гордость граничит с высокомерием.

Я поднимаюсь на сцену. Один шаг, второй. Встаю в центр, прямо под выключенные софиты. В зале воцаряется «мертвая» тишина. Я вскидываю голову и обвожу взглядом второй ярус. Ложи — это ровный ряд черных провалов. Непроницаемые зеркальные стекла смотрят на меня свысока, как пустые глазницы.

Где он?

В первой?

В пятой?

Незнание жалит сильнее, чем его прямой взгляд. Я чувствую себя мишенью, на которую навели десяток прицелов, но не знаю, какой из них настоящий.

Я закрываю глаза. Тишина затягивается. В зале слышится первый смешок. И в этот момент пространство разрывается.

Первый аккорд Morlin Liu бьет под дых. Бит обрушивается на ресторан, как шторм. Софиты вспыхивают, заливая сцену ледяным белым светом. Я резко раскрываю веер. Громкий, сухой щелчок костяных пластин звучит как выстрел.

Пути назад нет

Я начинаю движение. Это классический китайский стиль — каждое мимолетное движение рождается в самом центре груди. Я веду рукой, и веер описывает в воздухе безупречную дугу, то скрывая моё лицо, то обнажая острый, застывший взгляд.

Я атакую тишину. Я вращаюсь в каскаде прыжков, и алые ленты рукавов взмывают вверх, точно два кровавых росчерка. Веер в моих руках живет своей жизнью: он то захлопывается с пугающим звуком, превращаясь в оружие, то расцветает огромным алым пятном.

Я не смотрю на гостей. Я посылаю свою ярость вверх, по всей дуге второго яруса, мечась взглядом от одной темной ложи к другой.

— Смотри на меня! — кричит каждое моё движение. — Где бы ты ни прятался, смотри!

Скорость нарастает. Голос певицы срывается на хриплый крик, и я ухожу в серию сложных вращений fan-shen. Мои рукава превращаются в живое пламя, они свистят, рассекая воздух, как кнуты. Я танцую вслепую, бросая вызов всей этой черной пустоте наверху. Я не знаю, видит ли он мой триумф, и от этого танцую еще отчаяннее, на грани разрыва связок.

Финальный аккорд бьет наотмашь.

Я замираю в низкой стойке. Одно колено касается пола, голова склонена, а мои бесконечные рукава распластаны по сцене, как лужа пролитой крови. Тишина кажется оглушительнее любого взрыва. Никто не хлопает. Они напуганы этой странной, пугающей красотой.

Я медленно поднимаю голову. Тяжело дыша, я всё еще всматриваюсь в безмолвные черные стекла лож. Ни движения, ни проблеска света.

Я танцевала для пустоты?

Моё сердце колотится о ребра.

Неужели всё зря?

И в этой ватной тишине я слышу их раньше, чем вижу. Тяжелый, синхронный топот ботинок по паркету.

Из теней выходят двое. Высокие, широкоплечие, в идеально подогнанных костюмах. Охранники подходят к самому краю сцены, и один из них делает короткий жест подбородком. Он не произносит ни слова, но смысл ясен: шоу окончено, пора в клетку.

Я медленно встаю. Колени подрагивают от напряжения, а пуанты издают сухой стук, когда я делаю первый шаг к краю помоста. Я всё еще сжимаю веер так крепко, что костяшки пальцев побелели. Они смыкаются вокруг меня, как две черные стены, отрезая от остального зала.

И в тот момент, когда мы спускаемся со ступеней сцены, тишина, наконец, лопается.

Зал взрывается. Это не просто аплодисменты — это лавина звука. Кто-то вскакивает с места, кто-то выкрикивает «Браво!», тяжелый гул ударов ладоней о ладони бьет в спину, как физическая волна. Звон бокалов, восторженный свист, крики… Они в восторге. Они получили свое экзотическое зрелище, свой «кровавый» танец, и теперь требуют еще.

Я иду через этот неистовый океан звука в плотном кольце охраны. Овации оглушают, но для меня они звучат как издевательство. Весь этот восторг — лишь шум на фоне тишины, исходящей из темных лож второго яруса. Я чувствую себя гладиатором, которому рукоплещет толпа, пока его ведут на добивание к императору.

Мои алые рукава-ленты волочатся за мной по ковровой дорожке, собирая пыль под ликующие крики сытых людей. Я не оборачиваюсь. Я смотрю только вперед, туда, где за спинами охранников маячит стальная пасть лифта.

Мы заходим внутрь. Двери смыкаются, мгновенно отсекая рев толпы, оставляя меня в давящей тишине. В зеркальных стенах я вижу свое отражение: растрепанная «птица» в окружении двух черных скал.

Щелчок. Второй ярус.

Мы выходим в полумрак коридора. Один из охранников прикладывает карту к двери ложи номер пять. Замок издает тихий, вкрадчивый звук. Они расступаются, открывая дверь. Там, за порогом — лишь тишина и густой запах дорогого табака.

— Хозяин ждет, — роняет охранник.

Я делаю шаг в темноту, слыша, как за моей спиной закрывается тяжелая дверь, окончательно похоронив звуки праздника, оставшегося внизу.