Танцуй подобно птице! Пускай в их жилах стынет кровь

ЧАСТЬ 11

Я вышла из уборной с четким ощущением будто только что побывала на расстреле. Только пули были не свинцовыми, а моральными, и каждая из них, выпущенная ледяным голосом Якушева, оставила на душе рваную рану.

Путь ко второй ложе под конвоем, прошел как в тумане. Коридоры яруса, залитые мягким, приглушенным светом, казались бесконечными лабиринтами. Стены, обитые дорогими тканями, словно дышали, сужаясь и расширяясь в такт моему рваному пульсу.

Попав внутрь, я долго не могла найти себе места. Пространство ложи, пропитанное запахом дорогой кожи и едва уловимым ароматом мужского парфюма, давило на плечи.

Наконец, я устроилась на кожаном диване, до боли вцепившись пальцами в его край. Холодная поверхность казалась чужой, а за панорамным стеклом, где-то там внизу, продолжал бурлить ресторан — звон приборов, приглушенный смех, беззаботная жизнь, от которой меня только что отрезали навсегда.

В голове всё еще стоял гул воды из раковины и ледяной голос Якушева. Я стерла помаду, как он велел, чувствуя, как грубая салфетка царапает губы, но маска «персонала», которую он на меня надел, словно приросла к лицу намертво, становясь второй кожей.

Не знаю, сколько времени прошло — вечность или пара минут, — но когда дверь открылась с тем самым вкрадчивым щелчком, по позвоночнику пробежала дрожь, вызвавшая волну тошноты.

Иван вошел один. В тусклом свете ложи его глаза казались лихорадочно блестящими, в них горел нездоровый, пугающий азартом огонь. Он не сел — начал кружить по комнате, как хищник, осматривающий свежую добычу в вольере. Его шаги по ковролину были почти неслышными, что пугало еще сильнее.

— У тебя получилось, — выдохнул он, останавливаясь у стекла. — Мой отец... И даже прокурор. Ты их просто уничтожила своим выступлением. Да что там… Не только их, но при тебе они такого, конечно, никогда бы не сказали. Репутация… Сама понимаешь.

Его силуэт на фоне огней зала выглядел резким, изломанным. Но от того не менее пугающим.

Я медленно поднялась. Ноги казались ватными, а алый шелк костюма теперь ощущался тяжелым, как кольчуга.

— Я сделала как ты просил. Станцевала... Как в последний раз, - на мгновение замолкаю, чтобы собраться с мыслями. - Я… я подыграла тебе перед всеми.

Я сделала неуверенный шаг к нему, невольно скрестив руки на груди, пытаясь закрыться, спрятаться за собственными плечами.

— Теперь... Оставь меня в покое. Молю. Ты же знаешь — мне никто не поверил тогда и не поверят сейчас. Я не собираюсь ничего предпринимать. Клянусь что буду сидеть ниже воды, тише травы. Не стану пытаться добиться справедливости. Я просто хочу всё забыть. Стереть тот день, этот вечер… и тебя из своей жизни. Так что можешь всё забыть. Прошу.

Мой голос сорвался на шепот в конце.

Иван замер.

В ложе воцарилась такая тишина, что я слышала собственное прерывистое дыхание.

Он медленно повернулся ко мне, и на его губах заиграла странная, почти восхищенная улыбка, от которой по коже пошли мурашки.

Зверев подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и чем-то острым, металлическим. Он проигнорировал мою попытку отстраниться, сокращая расстояние до опасного предела.

— Ты действительно меня удивила, Вась, — тихо произнес он и из его голоса исчезла привычная издевка, уступив место пугающей серьезности. — Это было совсем не то, что ты выдала на гонках. Там ты была просто дикаркой. А здесь… здесь была соблазнительница. Окровавленная птица, которая всё еще не сдалась. Которая не потеряла грации и сексуальности. Это сильно.

Нет-нет-нет... Мне не нравится то, как это звучит

Я смотрела на него, и внутри всё сжималось.

Он что — не слышал, что я сказала?

Или он нарочно меня игнорирует?

От его близости воздух в ложе казался отравленным. Он протянул руку. Когда его пальцы коснулись щеки, я физически почувствовала, как по телу пробежали ледяные иглы. Это не было влечением — это был животный ужас существа, которое поняло, что его не собираются отпускать. Красные пятна на лице горели, как ожоги, хотя он едва коснулся меня. Мне тут же захотелось принять душ, чтобы смыть его прикосновения.

— Знаешь, изначально я думал прилипнуть к тебе из-за инцидента в прошлом. Ты опасный свидетель. Заноза в моей заднице, которую проще сломать или и вовсе устранить.

Он наклонился к самому моему уху, обжигая кожу горячим дыханием.

— Но теперь… Теперь ты стала представлять для меня интерес в другом плане. Я больше не хочу тебя ломать, Воробьёва. Я хочу тебя заполучить. Хочу, чтобы ты была моей. Чтобы принадлежала только мне.

Я застыла, чувствуя, как холод пробирается в самые кости.

— О чем ты?..

— Я хочу, чтобы ты стала примой в моем клубе, — он обвел рукой ложу, словно уже видел здесь мои афиши. — У тебя будет всё: лучшие костюмы, сцена, на которой ты будешь сиять. У тебя будут деньги, слава, связи… Ты станешь моей главной гордостью. И это не предложение, Вась. Это констатация факта.

— Нет… — выдохнула я, качая головой. — Не буду этого делать. Я не твоя вещь... И тебе не принадлежу.

Я попыталась обойти его, чтобы уйти, но Иван резким движением перехватил мою руку. Его пальцы впились в запястье, прямо поверх нежной кожи. Хватка была непреклонной, как стальной капкан.

— Слушай меня внимательно, воробейка, — его голос стал ровным и холодным, как острие скальпеля его отца. — Ты конечно можешь сейчас уйти. Можешь даже попытаться уехать из города. Но помни: у тебя есть люди, которые тебе дороги. Твоя семья, твои друзья… Даже те, о ком ты думаешь, что они находятся в безопасности.

Он чуть сильнее сжал моё запястье, и я почувствовала, как под его пальцами бьется моя испуганная жилка.

— Твой отказ — и их жизни превратятся в ад. Мой отец умеет не только лечить, Вась. А я научился делать так, чтобы люди исчезали или ломались навсегда. Выбирай: либо ты танцуешь на моей сцене как королева, или все, кто тебе дорог, пострадают из-за твоей гордости.

Он отпустил мою руку так же резко, как и схватил, и отступил на шаг. Я стояла, глядя на красные пятна на своем запястье, и чувствовала, что воздуха в этой роскошной ложе больше нет. Стены, обитые шелком, сжимались, превращаясь в ту самую золотую клетку, из которой не было выхода. За окном огни ресторана расплывались в кровавые пятна.

Шоу должно было продолжаться, но теперь сцена стала моей эшафотной площадью.