Когда мы оказались в спальне, тишина перестала быть давящей — она наполнилась звуками нашего дыхания, рваного и жадного. В этой густой полутьме, прорезанной лишь слабым светом уличных фонарей сквозь жалюзи, больше не существовало иерархий. Больше не было «старшего преподавателя Якушева» с его безупречной репутацией и «студентки Воробьевой». Были только два человека, которые наконец-то сбросили маски вместе с одеждой, оставаясь друг перед другом в пугающей, абсолютной беззащитности.
Артём коснулся моей кожи так, словно я была сделана из тончайшего стекла. Его прикосновения были невероятно бережными, почти благоговейными, но за этой осторожностью я чувствовала рокот лавины — напряжение, сдерживаемое долгими месяцами. Он целовал меня так, будто пытался загладить вину за каждое холодное слово
