Отвергнутая Луна Альфы

Глава 1. В логове зверя

Темнота не была пустой.

Если бы кто-то сказал ей раньше, что тьма может быть живой, Вивиан не поверила бы. Но сейчас, находясь в этом странном сне без времени и пространства, она ощущала тьму каждой клеточкой. Она была плотной, почти осязаемой, обволакивала, словно ледяная вода глубокого омута. Тьма была наполнена голосами, болью и обрывками прошлого, которые, как старые киноплёнки, проигрывались перед её закрытыми глазами. Это не были просто воспоминания — это были крики её души, запертые под замком.

Вивиан услышала смех матери — тёплый, мягкий, переливающийся, как солнечный свет сквозь листву, — такой, которого не существовало уже много лет. Этот звук пронзил её сердце острее любого ножа, потому что с ним пришло осознание невосполнимой потери.

— Ты должна помнить, кто ты, — говорила женщина нежным, но настойчивым голосом, поправляя непослушные детские волосы дочери. Её пальцы пахли лавандой и выпечкой. — Даже если однажды весь мир забудет. Твоя кровь — это твоя правда. Не позволяй никому отнять её у тебя.

Сад был залит солнцем. Не тем тусклым светом, к которому привыкла взрослая Вивиан, а настоящим, золотым, струящимся густым мёдом с небес. Каменные дорожки, нагретые полуденным зноем, тянулись между кустами белых роз, чей аромат кружил голову. Она видела каждую трещинку на камнях, каждую каплю росы на лепестках. А высокий мужчина с тёмными, почти чёрными глазами, в которых плясали искры смеха, стоял у старого фонтана, украшенного фигурой волка, и улыбался ей. Его плечи были расправлены, а осанка говорила о врождённом благородстве.

Её отец.

Редкая улыбка, которую он дарил только семье, спрятав подальше маску сурового Альфы, лидера, воина. Только с ними он был просто папой.

— Беги быстрее, маленькая волчица, — сказал он тогда, широко раскрывая руки. Его голос был низким и обволакивающим, обещающим полную безопасность.

Она побежала к нему босыми ногами по траве, влажной и прохладной, смеясь так заразительно, что птицы срывались с деревьев. Ветер бил в лицо, путал волосы, а сердце колотилось от чистой, незамутнённой детской радости. Она почти чувствовала, как руки отца смыкаются вокруг неё...

И всё исчезло. Картинка сгорела, словно фотобумага, поднесённая к огню.

Крики. Жуткие, нечеловеческие, разрывающие барабанные перепонки.

Огонь. Оранжевые и алые языки пламени жадно пожирали деревянные перекрытия.

Запах дыма. Едкий, удушливый, он забивался в ноздри, не давая дышать даже во сне.

Мать толкает её в скрытый проход за книжным шкафом так резко, что Вивиан ударяется плечом о деревянную панель. В глазах матери больше нет нежности, только животный, парализующий ужас.

— Что бы ни случилось, молчи! — голос дрожал впервые, срываясь на визг. Это было страшнее криков снаружи.

— Мамочка... — её губы тряслись, по щекам текли горячие слёзы.

— Тихо! — мать прижала палец к губам, и в этом жесте было столько отчаяния, что сердце Вивиан, даже во сне, пропустило удар.

Снаружи раздался рёв, от которого завибрировали стёкла в серванте. Мужские крики, отборная брань. Звон разбитого стекла и треск мебели, разлетающейся в щепки. Враги были уже в доме.

Отец ворвался в комнату внезапно, весь в крови — чужой и своей. Его белая рубашка превратилась в багровые лохмотья, волосы слиплись. Это был уже не тот улыбающийся мужчина из сада. Это был загнанный в угол зверь. Он рухнул перед ней на колено, тяжело дыша, и сжал её лицо ладонями — грубыми, мокрыми от крови, горячими. Этот жар прожигал кожу.

— Слушай меня, Вивиан, — каждое слово давалось ему с хрипом. — Ты Блэквуд. Слышишь? Никогда этого не забывай. Что бы тебе ни говорили. Ты сильнее, чем думаешь. Ты наша кровь.

— Папа, мне страшно... я не хочу без вас, — рыдания душили её, она цеплялась за его руку.

Его взгляд стал тяжёлым, в нём промелькнула вековая мудрость и прощание.

— Если я не вернусь... однажды ты узнаешь правду. Береги знак солнца. Он не просто метка.

Он поцеловал её в лоб прерывисто, словно вдыхая её запах в последний раз, резко поднялся и захлопнул тайный проход, отрезая её от света. Она осталась в темноте, слыша только его воинственный рык, обрушившийся на врагов.

Это был последний раз, когда она видела его. Его лицо навсегда отпечаталось в памяти именно таким: искажённым решимостью и отцовской мукой.

Потом был пожар — жадный, всепоглощающий, ревущий, словно живое чудовище. Потом тишина — глухая, звенящая, страшнее любого звука. Потом чужие люди с постными лицами, пахнущие гарью, сказали, что род Блэквудов пал. Что её родителей больше нет. Что она осталась совсем одна в этом огромном, жестоком мире.

Картина дрогнула, пространство сна пошло рябью.

Снова другой зал. Холодные лица, расплывающиеся в злобные маски.

Рейвен Найт. Его красивое лицо сейчас казалось лицом палача.

— Я, Рейвен Найт, отвергаю тебя, Вивиан Блэквуд.

Боль вспыхнула на запястье так резко, будто кто-то вырвал вену, что даже во сне она застонала в голос. Её тело выгнулось дугой на кровати, но она ещё не могла проснуться, запертая в этом кошмаре.

— Ты бесполезна. Слабая. Не можешь обратиться. Возможно, бесплодна.

Шёпот толпы подобен шипению змей. Алексия, стоящая рядом с Рейвеном, улыбается, её белые зубы сверкают, как клыки. Золотая метка солнца на запястье гаснет, превращаясь в пепел, сгорая окончательно. Сердце ломается с сухим, страшным треском.

Но внезапно двери разлетаются от удара, и врывается ураган. Чёрные волосы, развевающиеся на ветру, словно крылья ворона. Янтарные глаза, горящие первобытным огнём. Мужчина, в котором чувствовалась сила, способная раздавить всех присутствующих. Мужчина, которого она раньше уже видела...

Где? В каком времени? В каком контексте?

Память ускользала, пряталась в тумане.

— Ты никогда не была его судьбой, — его голос рокотал, как отдалённые раскаты грозы.

Сильные руки поднимают её с холодного пола, прижимают к широкой груди.

— Ты моя. — Слово, прозвучавшее как клятва на крови.

Вивиан резко открыла глаза, выныривая из сна, словно утопающая из ледяной воды. Тяжёлое дыхание вырвалось из груди с хрипом. Сердце бешено колотилось о рёбра, в ушах стучала кровь. Несколько секунд она не понимала, где находится. Пространство было незнакомым и чужим.

Потолок был слишком высокий. Это первое, что бросилось в глаза. Тёмное дерево, покрытое патиной времени, резные балки с искусными узорами, уходящими в полумрак, массивная люстра из чёрного металла, с которой капали хрустальные слёзы. Стены, сложенные из серого камня, выглядели так, будто пережили столетия осад. Огромные окна, занавешенные тяжёлыми бархатными шторами глубокого бордового цвета, не пропускали ни лучика внешнего мира.

Это была не комната Найтов, выдержанная в безликом современном стиле. И не её дом — уютный, пропитанный запахом трав и старых книг. Если у неё вообще когда-то был дом. Здесь пахло древностью, морозной свежестью и чем-то звериным, мускусным. Запах власти и одиночества.

Она резко села на кровати, слишком быстро, и тут же зажмурилась — тело ломило от напряжения, каждая мышца ныла, будто её пропустили через жернова. Запястье всё ещё пульсировало тупой, фантомной болью. Вивиан поднесла руку к лицу, разглядывая её в скупом свете.

Метки солнца не было. Она почти ожидала этого, но реальность всё равно ударила наотмашь, выбивая воздух из лёгких. Только покрасневшая, воспалённая кожа и тонкий пепельный след — словно обгоревшее клеймо, как у скота. Словно по ней проехались калёным железом, выжигая всё светлое.

Сердце болезненно сжалось, превращаясь в тугой комок нервов. Это всё было реально. Каждое слово. Каждое унижение. Рейвен действительно отверг её, растоптал при всех, при всём высшем обществе оборотней, превратив в посмешище. Он сказал это при Альфах, старейшинах, при посторонних, глядя ей прямо в глаза. Назвал бракованной. Слабой. Ненужной. Бесплодной. Последнее слово отдавалось в висках эхом, потому что это была даже не ложь, а приговор.

Она стиснула зубы до скрипа. Скулы свело судорогой. Нет. Хватит. Плакать она больше не будет. Не доставит ему такого удовольствия. Он не заслужил ни единой её слезинки. Больше — никогда. Горячие слезы, подступившие к горлу, она загнала обратно усилием воли.

Дверь бесшумно открылась, будто раздвинув саму каменную кладку. Петли были смазаны идеально — здесь не допускали скрипов. В комнату вошла пожилая женщина в строгом чёрном платье до щиколоток. Её седые волосы были убраны в тугой пучок, а лицо хранило бесстрастное выражение, но в глазах читался вековой опыт. Она несла поднос из тёмного дерева, на котором стоял фарфоровый чайник, чашка с дымящимся травяным отваром и какие-то склянки с лекарствами.

— Вы проснулись, госпожа, — произнесла она тоном, в котором смешались облегчение и строгая почтительность.

Вивиан нахмурилась. Ей было неуютно от такого обращения. "Госпожа" она слышала только в адрес других.

— Где я? — её голос прозвучал хрипло, горло саднило после долгого сна.

Женщина на миг замялась, поджав губы, будто даже стены здесь могли подслушивать и доносить.

— В северной резиденции лорда Меранксеса. Это его главное поместье, закрытое для посторонних.

Имя прозвучало почти шёпотом, будто в церкви. Воздух в комнате, казалось, стал холоднее.

— Веласа?

Служанка быстро опустила взгляд, её руки мелко задрожали, едва не расплескав отвар.

— Здесь не принято произносить его имя громко, госпожа. Таковы правила дома.

По спине Вивиан пробежал мерзкий холодок, волоски на затылке встали дыбом.

— Почему? — она понизила голос до шёпота, чувствуя, как гнетущая атмосфера давит на плечи.

Женщина бросила осторожный взгляд на дверь, словно ожидая, что оттуда сейчас появится сам хозяин, и ответила одними губами:

— Потому что он всегда слышит больше, чем должен. Его зверь не спит никогда. И он знает всё, что происходит в этих стенах.

После этих слов она поспешно поставила поднос на прикроватную тумбочку и, сгорбившись, словно от невидимого гнёта, ушла, плотно прикрыв за собой дверь.

Вивиан осталась одна. Одиночество здесь ощущалось иначе, чем в доме Найтов — там оно было пропитано презрением, а здесь оно было пропитано силой.

Она медленно, превозмогая боль в теле, поднялась с кровати. Ноги ступили на пушистый ковёр. Она подошла к окну, самому близкому источнику знаний. Шторы разошлись под её дрожащими пальцами, скользнув тяжёлыми волнами ткани.

Перед ней раскинулась территория, больше похожая на отдельное королевство, затерянное во времени. Панорама открывалась захватывающая дух. Старинный замок из чёрного камня, где она сейчас находилась, соединялся крытыми переходами со стеклянными современными корпусами, ультра-технологичными. Ниже, террасами, тянулись бескрайние хвойные леса, тренировочные площадки с рингами и оружейными стойками, охраняемые ворота и серпантины дорог, ведущих к сверкающему городу вдали.

Старый мир и новый. Непримиримость и единство. Сила и деньги, переплетённые воедино. Власть и страх, которыми был пропитан каждый камень.

Теперь она была в логове самого опасного Альфы. Птица в золотой клетке или заложница? Или что-то другое?

Её пальцы дрогнули, оставляя на холодном стекле влажный след.

Но среди панического страха, липкого и тошнотворного, возникло другое чувство, заставившее сердце биться чаще. Вопрос, который сжигал изнутри сильнее огня. Почему он пришёл за ней? Зачем ему, Королю, возиться со сломанной игрушкой Рейвена? Почему сказал, что она его? Словно имел на неё право с самого начала мироздания.

И почему... его лицо показалось ей смутно знакомым? Это была не игра воображения.

Она коснулась холодного стекла лбом, пытаясь унять пульсацию в висках. В глубине памяти, там, куда она боялась заглядывать, вспыхнул короткий, но яркий образ. Вспышка из прошлой жизни.

Дождливая ночь. Шоссе. Авария стаи Найт. Разбитый кортеж, крики, вонь бензина. Она тогда едва выжила, ползла по стеклу. Высокий незнакомец в чёрном пальто, возникший из ниоткуда, словно призрак из пелены дождя. Он помог ей подняться, не дав истечь кровью, его ладонь была тёплой и твёрдой. Их взгляды встретились, и мир на секунду замер. А потом он просто исчез, растворился в ливне, не назвав имени.

Янтарные глаза. Хищные. Мудрые. Такие же, как у того, кто стоял на пороге особняка Найтов.

Вивиан замерла, парализованная догадкой. Дыхание перехватило.

Это был он.

Всё это время он где-то был, наблюдал, ждал. Она просто не знала.

Раздался звук открывающейся двери. Медленный. Уверенный. Каждая секунда растягивалась в вечность.

По комнате будто прошла волна напряжения, физически ощутимая дрожь пространства. Свечи на люстре заколыхались, хотя сквозняка не было.

Она не обернулась сразу, приросла к месту, вглядываясь в стекло, отражающее лишь тени.

И всё же знала, кто вошёл. Это знание шло не от разума, а откуда-то изнутри. Её волчица, которая никогда не просыпалась, перевернулась во сне.

Глубокий, бархатистый голос прозвучал за спиной, обволакивая её, словно мантия. В нём слышалась усмешка судьбы.

— Значит, ты всё-таки вспомнила меня. Дождь, кровь и взгляд, который ты подарила мне на десять лет раньше, чем должна была. Ты даже не представляешь, как долго я ждал, когда истина откроется тебе самой