Развод в 40

Глава 6

СЕРГЕЙ

С утра я закрываю за собой дверь нашей спальни как можно тише — Лена ещё спит. В груди привычно сжимается: опять ухожу, не попрощавшись, не поцеловав её в макушку, не шепнув на ухо «Доброе утро, солнышко». Раньше это было ритуалом — самым приятным моментом дня. Теперь же я сбегаю, будто вор.

На тумбочке оставляю записку — такую же как обычно в последние дни, что и вчера, и позавчера. «Уехал на встречу. Не хотел тебя будить. Целую». Слова кажутся пустыми, фальшивыми, но что ещё я могу написать? Как объяснить, что мне просто страшно смотреть ей в глаза?

Сажусь в машину, завожу двигатель. Бросаю взгляд в зеркало заднего вида — окно нашей спальни. Мне кажется или там мелькнула тень? Будто Лена всё‑таки проснулась и смотрит мне вслед… От этой мысли становится ещё тяжелее.

Всю дорогу до офиса я пытаюсь сосредоточиться на дороге, но мысли крутятся вокруг одного: как всё дошло до этого? Когда мы перестали разговаривать? Когда я начал прятаться от собственной жены?

В офисе сразу погружаюсь в работу — это единственный способ не думать о том, что я натворил. Но даже цифры и отчёты не спасают. Вспоминаю, как Лена приехала сегодня с ланчем. Её бледное лицо, дрожащие губы, взгляд, полный боли. А рядом — Ольга, которая, кажется, готова прилипнуть ко мне намертво.

— Сергей Викторович, — раздаётся голос за спиной. Конечно, это она. — У меня тут пара вопросов по отчёту…

Я вздрагиваю, оборачиваюсь:

— Да, Ольга, сейчас. Только… дай мне пять минут, хорошо?

Она кивает, но не уходит. Стоит, улыбается, поправляет прядь волос. До этого я на нее смотрел как на молодое божество с которой было хорошо просто трахаться и не более того, а сейчас? Сейчас она для меня стала резко обычной молодой сотрудницей, немного навязчивая, но желание что-то с ней строит не было абсолютно. И теперь это раздражает. Особенно после того, как увидел лицо Лены, когда Ольга положила руку мне на рукав.

Уединяюсь в кабинете, закрываю дверь. Достаю телефон. На экране — десяток непрочитанных сообщений от компаньонов и новых заказах. но я продолжаю думать о своей жене, которую предал.

Пальцы сами тянутся к кнопке вызова, чтобы позвонить ей. Но я замираю. Что я ей скажу? «Прости, я стал чужим, потому что боюсь признаться, как устал»? Или: «Знаешь, иногда мне кажется, что я больше не люблю тебя — и это пугает меня до смерти»?

Нет. Я не могу. Вместо этого пишу короткое: «Завал на работе. Поговорим вечером. Приеду поздно». Отправляю и тут же жалею. Это ложь. Вернее, полуправда. Завал есть, но дело не в нём. Дело во мне. В том, что я потерялся где‑то между дедлайнами, усталостью и страхом признаться, что нам с Леной нужно что‑то менять.

Вечером еду домой с тяжёлым сердцем. В голове крутятся слова: «Ты моя жена, и на этом точка». Хочется их повторять и повторять ей, но... но я не знаю, чего ожидать от Лены. Как она поступит, узнав о моей измене.

Перед поворотом к нашему дому невольно сбрасываю скорость. Потом и вовсе съезжаю на обочину, останавливаюсь. Выключаю двигатель. Сижу, сжимая руль, и смотрю прямо перед собой. Фары освещают мокрый асфальт — недавно прошёл дождь, и в лужах отражаются огни уличных фонарей, дробятся, как осколки чего‑то целого, что уже не собрать.

Стоит ли говорить ей? Признаться во всём прямо сейчас — и увидеть, как её глаза наполняются болью, как она отшатнётся от меня, как рухнет всё, что ещё держится на ниточках привычки и вежливости? Или оставить всё как есть — продолжать прятаться, врать, уходить по утрам раньше, чем она проснётся, писать дежурные сообщения, избегать её взгляда?

Я достаю телефон. Экран загорается, и я замираю: три пропущенных вызова от Лены. Все — меньше минуты назад. И каждый — с нулевым временем разговора. Она набирала мой номер и сбрасывала, не давая гудкам разрастись.

В груди что‑то сжимается. Представляю её: сидит на диване, телефон в дрожащих руках, палец зависает над кнопкой вызова — и отдёргивается. Она пытается, пытается до меня достучаться, но не может. Боится услышать мой голос, боится, что я отвечу холодно, боится правды, горькой правды с моей стороны.

Прокручиваю список вызовов, разглядываю эти три строчки с её именем. В горле ком. Я сделал это с ней. Я стал тем, из‑за кого она не может просто позвонить своему мужу.

Пальцы сами тянутся набрать её номер. Но я останавливаюсь. Нет. Не по телефону. Если я решусь — это должно быть лицом к лицу. С глазу на глаз. Чтобы она видела, как мне стыдно, как я запутался, как жалею о том, что натворил. Чтобы поняла: я не просто бросаю ей правду, как камень, — я прошу у неё шанса всё исправить.

Глубоко вдыхаю, завожу двигатель. Решено. Сегодня я скажу ей всё. Без полуправды, без увиливаний. Да, это может разрушить наш брак. Но если я продолжу молчать, он разрушится сам — медленно, мучительно, по кусочкам, как эти отражения в лужах за окном.

Подъезжаю к дому. В окнах горит свет — Лена не спит. Она ждёт меня. И я понимаю, что больше нельзя прятаться. Нужно поговорить. Честно.

Захожу в дом. Лена стоит в прихожей — бледная, напряжённая, с глазами, полными невыплаканных слёз.

— Серёж, — говорит она тихо. — Нам нужно поговорить.

Я киваю. В горле ком. Впервые за долгое время я действительно готов её услышать. Готов попытаться объяснить. Готов бороться — если она ещё хочет бороться со мной.

— Конечно, Леночка, — он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. — О чём?

Она глубоко вдыхает:

— О нас. О том, что между нами происходит. Ты отдалился, стал чужим. И сегодня я видела эту девушку… Ольгу. Она смотрела на тебя так, будто вы гораздо ближе, чем просто начальник и помощница.

Я бледнею. Молчу. И это молчание говорит больше, чем любые слова.

— Лен, — наконец произносит я, — это всё не то, что ты думаешь…

— Тогда объясни, — она смотрит мне прямо в глаза. — Пожалуйста, объясни.

Но я только отвожу взгляд и тихо говорю, понимая, что моя решительности при виде её состояния рушиться и я не готов рассказать ей правду:

— Давай не преувеличивай. Ты моя жена, и на этом точка.

Она смотрит на меня, и в её взгляде мелькает что‑то новое — не только боль, но и надежда. Может, ещё не всё потеряно? Может, мы сможем вернуть то, что почти утратили?

— Давай поужинаем? — произношу я. — Я жутко устал. Весь день на ногах, даже толком не перекусил.

Она замирает. В её взгляде мелькает тень разочарования — будто я снова нашёл способ отсрочить неизбежное.

— Ты опять откладываешь? — тихо спрашивает она. — Снова хочешь уйти от разговора?

— Нет, нет, — торопливо отвечаю я, делая шаг к ней. — Совсем не это. Просто… если мы будем говорить о таком важном, мне нужно быть в ясном уме. А сейчас я едва соображаю. Давай поужинаем, посидим спокойно, а потом — обещаю — мы с тобой поговорим о чём хочешь.

Лена молчит, смотрит на меня, будто пытается прочесть правду в моих глазах. Потом медленно кивает:

— Хорошо. Поужинаем. Но, Серёж… — она берёт меня за руку, и я чувствую, какая она холодная, — больше никаких отговорок. Я больше не выдержу этих полунамёков и недосказанностей.

— Обещаю, — твёрдо говорю я. — Никаких отговорок.

Мы идём на кухню. На столе — накрытый салфеткой поднос. Поднимаю её: тёплый пирог, салат, нарезанный хлеб. Всё такое домашнее, привычное — и в то же время будто из какой‑то другой жизни, когда мы ещё были близки.

— Ты приготовила? — спрашиваю я, стараясь вложить в голос как можно больше теплоты.

— Да, — отвечает она, ставя на плиту чайник. — Думала, может, хоть это заставит тебя задержаться подольше.

Мне становится ещё больнее. Я подхожу к ней, осторожно обнимаю сзади, прижимаю к себе.

— Прости, — шепчу ей в волосы. — Прости, что так вышло. Сегодня всё изменится, ладно? Слишком много работы.

Она чуть заметно кивает, не оборачиваясь.

— Ладно, — говорит тихо. — Поужинаем и поговорим.

— И потом, — добавляю я, — пойдём спать. Если честно, я так устал, что глаза закрываются. Но сначала — разговор. Честный.

Лена наконец поворачивается ко мне. В её глазах всё ещё боль, но теперь к ней примешивается что‑то ещё — робкая надежда.

— Хорошо, Серёж, — произносит она чуть твёрже. — Поужинаем, поговорим и пойдём спать. Как семья. Как раньше.

Я сжимаю её руку.

— Как семья, — повторяю я. — И как раньше. Я постараюсь сделать всё, чтобы так и было.

Но разговора не состоялось, после ужина, я разделся и тут же лег спать, притворился спящим, когда Лена вышла из душа. В этот момент я просто не хотел разговаривать.