Развод в 40

Глава 2

На следующий день я решаю устроить сюрприз — приготовить завтрак в постель. Просыпаюсь пораньше, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, жарю его любимые сырники — пышные, золотистые, поливаю их мёдом и посыпаю свежей мятой. Завариваю кофе с корицей — его любимый утренний ритуал.

С подносом в руках поднимаюсь наверх, тихонько открываю дверь спальни…

Кровать пуста. На тумбочке лежит записка, написанная его крупным, размашистым почерком: «Уехал на встречу. Не хотел тебя отвлекать. Целую».

Я ставлю поднос на столик у окна, провожу рукой по холодной простыне. Пять лет назад он бы никогда не уехал, не поцеловав меня на прощание. Пять лет назад мы завтракали вместе каждое воскресенье, без исключений — с омлетом, тостами и клубничным джемом, который я варила сама.

В этот момент я отчётливо понимаю: что‑то пошло не так. Наш уютный мир, который казался таким надёжным, даёт первую трещину. И я пока не знаю, как её заделать.

В комнате ещё чувствуется его запах — тот самый древесно‑пряный парфюм с нотками бергамота. Но теперь он кажется чужим, будто доносится издалека. Взгляд невольно цепляется за детали: на спинке стула висит рубашка, которую он собирался надеть, но передумал; на полу лежит галстук — небрежно брошенный, с узелком, затянутым слишком туго; на зеркале — едва заметный отпечаток ладони, будто он на секунду замер, глядя на своё отражение, и решал что‑то важное.

Я подхожу к окну. За стеклом — наш сад, ухоженный, продуманный до мелочей. Клумбы с пионами, которые я высаживала прошлой осенью, уже начинают набирать цвет — розовые бутоны пока закрыты, но вот‑вот раскроются. Дорожка, выложенная серым камнем, ведёт к калитке, за которой виднеется подъездная аллея. Там, наверное, ещё остались следы шин от его машины — свежие, чёткие.

Опускаюсь в кресло у окна, беру чашку кофе. Он уже остыл, но я делаю глоток — горький, без сладости, совсем не такой, как обычно. В голове крутятся воспоминания.

Вот мы сидим здесь же, год назад. Сергей смеётся, макает тост в мой кофе, а я возмущаюсь, но не всерьёз. «Ну Леночка, — говорит он, — ты же всё равно не допьёшь, а так вкуснее!»

Или ещё раньше — три года назад. Мы только переехали сюда, дом ещё пахнул свежей краской, а сад был просто землёй с разметками. «Давай сделаем здесь беседку, — предлагал он. — Чтобы зимой пить глинтвейн, а летом — вино. И чтобы обязательно с фонарями, как в кино».

Теперь беседка стоит, оплетённая девичьим виноградом, фонари горят по вечерам, а мы всё реже там сидим.

Взгляд снова падает на записку. «Уехал на встречу. Не хотел тебя отвлекать. Целую». Почерк ровный, уверенный — никаких дрожащих линий, никаких исправлений. Будто он заранее знал, что напишет именно это. Будто это уже не первый раз.

Я разворачиваю салфетку, которой накрыла сырники, чтобы не остыли. Они и правда уже холодные, мёд растёкся по тарелке, мята завяла. Как и всё остальное.

Поднимаюсь, несу поднос на кухню. Ставлю его в раковину, включаю воду. Струя бьёт по фарфору, капли разлетаются по столешнице. Я выключаю кран, вытираю поверхность кухонным полотенцем — машинально, по привычке. Всё делаю по привычке: убираю, мою, раскладываю по местам.

И вдруг останавливаюсь.

Почему я всё ещё это делаю? Почему продолжаю готовить завтрак в постель, хотя он уже неделю не просыпается рядом? Почему жду, что он вернётся, улыбнётся, скажет: «Прости, забегался», — хотя в его глазах всё чаще вижу отстранённость?

Сажусь за кухонный стол, обхватываю голову руками. Тишина дома давит. Раньше она была уютной — наполненной дыханием, шорохами, отдалённым звуком телевизора или музыки. Теперь она пустая.

За окном раздаётся шорох — это садовник приехал подстригать газон. Его машина паркуется у ворот, он выходит, достаёт инструменты. Я смотрю на него через стекло, и вдруг понимаю: он видит наш дом каждый день. Видит, как я одна хожу по террасе, как Сергей всё реже появляется у окна, как мы всё реже выходим гулять вместе. И, может быть, не только он это замечает.

Поднимаюсь, иду в спальню. Открываю шкаф, достаю его халат — тот самый, мягкий, тёмно‑синий, который он любил надевать по утрам. Прижимаю к лицу. Пахнет стиральным порошком и чуть‑чуть — им. Но запах выветривается. Так же выветривается что‑то между нами.

Возвращаюсь к столу, беру записку. Перечитываю ещё раз: «Не хотел тебя отвлекать».

А может, он просто не смог посмотреть мне в глаза?

Я стою у кухонного стола, сжимая в руках записку. Слова будто прожигают пальцы: «Уехал на встречу. Не хотел тебя отвлекать. Целую». Перечитываю их снова и снова, и с каждым разом они кажутся всё более чужими, выхолощенными, лишёнными тепла.

Взгляд падает на поднос. Я беру один сырник, машинально откусываю — он безвкусный, словно бумага. Бросаю его обратно, и он глухо ударяется о фарфор.

Подхожу к окну и смотрю на сад. Садовник уже вовсю работает: аккуратно подстригает газон, его триммер гудит размеренно и монотонно. Он что‑то напевает себе под нос, и эта беззаботная мелодия режет слух. Как он может так спокойно работать, когда у меня внутри всё рушится?

Отхожу от окна, начинаю бесцельно бродить по дому. Прохожу мимо гостиной — здесь мы в прошлом году устраивали рождественскую вечеринку, смеялись, танцевали под старые джазовые пластинки. Сергей кружил меня по комнате, шептал на ухо: «Ты — самое прекрасное, что случилось в моей жизни». Теперь эти слова звучат как насмешка.

Поднимаюсь наверх, захожу в кабинет Сергея. Здесь всё по‑прежнему: на столе — стопка документов, рядом — чашка с остатками кофе, на полке — фотографии в рамках: мы на море, мы на открытии моей первой коллекции, мы в Париже, смеёмся, держась за руки. Я беру одну из фотографий, провожу пальцем по стеклу. Когда это было? Кажется, целую вечность назад.

На краю стола лежит ежедневник Сергея. Рука сама тянется к нему, но я резко отдёргиваю её. Нет. Я не стану рыться в его вещах. Не стану превращаться в параноика, проверяющего каждый шаг. Но что тогда делать? Как понять, что происходит?

Спускаюсь вниз, иду в мастерскую — моё убежище, место, где рождаются эскизы новых коллекций. Включаю свет, оглядываюсь. На манекене — незаконченное платье из новой линии: шёлк цвета морской волны, вышивка бисером по лифу. Я подхожу, провожу рукой по ткани. Ещё неделю назад я мечтала показать его Сергею, услышать его мнение. Теперь не уверена, что вообще захочу что‑либо ему показывать.

Сажусь за стол, беру карандаш, начинаю машинально чертить линии на бумаге. Сначала это просто штрихи, потом — силуэт платья. Но постепенно линии становятся резкими, угловатыми, а силуэт — агрессивным, почти враждебным. Я останавливаюсь, смотрю на рисунок и понимаю: это не платье. Это отражение моего состояния — разорванное, колючее, полное боли.

В кармане халата вибрирует телефон. Сообщение от подруги Маши:

«Лен, ты сегодня свободна? Может, встретимся, поболтаем? Давно не виделись!»

Я замираю, глядя на экран. Маша всегда чувствовала, когда мне плохо. Даже на расстоянии. Пальцы дрожат, когда я набираю ответ:

«Да, давай. Мне правда нужно с кем‑то поговорить.»

Через час мы сидим в нашем любимом кафе — маленьком, уютном, с запахом свежесваренного кофе и коричных булочек. Маша, как всегда, выглядит безупречно: каштановые волосы уложены в небрежный пучок, глаза — внимательные, участливые.

— Ну, рассказывай, — она берёт мою руку, слегка сжимает. — Что случилось? Ты сама не своя.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами.

— Он изменился, — начинаю я тихо. — Сергей. Всё реже бывает дома, отвечает односложно, телефон держит заблокированным. Сегодня утром я приготовила завтрак в постель, а его уже не было. Только записка: «Уехал на встречу. Не хотел тебя отвлекать».

Маша хмурится.

— И давно это началось?

— Не знаю… Может, пару месяцев. Сначала я думала — работа. У него действительно много дел. Но теперь… — я замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Теперь мне кажется, что дело не только в работе.

Маша молчит, задумчиво помешивая кофе. Потом поднимает на меня глаза.

— Лен, — говорит она осторожно, — а ты не думала, что… может, у него кто‑то появился?

Внутри всё сжимается. Я знала, что она это скажет. Знала, что сама уже об этом думала. Но услышать это вслух — всё равно что получить пощёчину.

— Не знаю, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Не хочу в это верить. Но… что‑то точно не так.

Маша наклоняется ближе, берёт меня за руки.

— Послушай, — говорит она твёрдо. — Ты сильная. Ты справишься с чем угодно. Но сначала нужно понять, что происходит. Может, стоит поговорить с ним начистоту?

Я смотрю в окно. За стеклом идёт дождь, капли стекают по стеклу, как слёзы. В голове крутятся слова: «Поговорить начистоту». Но что, если правда окажется ещё больнее, чем догадки?

— Я попробую, — наконец произношу я. — Но боюсь, что ответы мне не понравятся.

Маша кивает, не отпуская моих рук.

— Что бы ни случилось, я рядом. Помни об этом.

Я киваю в ответ, но внутри всё ещё дрожит. Разговор только начинается в моей голове. И я пока не знаю, к чему он приведёт.