Мантия вечности

33. Страшные сны (Елена)

Они сидели на кухне, и сон не шёл – не было возможности заснуть. Оксана не сразу решилась начать свой рассказ, а когда начала – не могла остановиться. Словно старалась поскорее всё излить, выбросить вон из души, освободиться.

...Вначале всё казалось, что мерещится. Иногда понимала, что стою там, у этого замёрзшего фонтана, и люди вокруг ходят – самые обычные, нормальные, и странно на меня косятся. А некоторые вскрикивают и убегают. Не понимаю, что во мне такого, затем чувствую, что руки как не мои, снимаю варежки – а там собачьи лапы. И сразу же просыпаюсь, вся мокрая насквозь, а вокруг темнота, и шевельнутся страшно. Не сразу отпускает, не сразу проходит. Потом хожу весь день и от собственной тени шарахаюсь.

...Потом несколько раз понимала, что всё наяву: подхожу туда вечером, уже и людей нет, и фонари горят – приятный, уютный вечер. Затем словно проваливаюсь, всё вокруг меняется, кроме меня. И каждый раз был тот собачий вой. Собак я не очень боюсь – здешние бродячие все трусливые, только на детей или стариков могут наезжать, со мной это никогда не проходило. Не боюсь, в общем. Чёрт меня дёрнул как-то раз пройтись по той тропинке, присмотреться.

Оксана давно стала брать с собой что-нибудь увесистое – и какое-нибудь освещение. Поярче: мощные фонари продаются повсюду, и не такие уж и тяжёлые. Ну и пресловутая бейсбольная бита – какое-никакое, а оружие. Прохожие, конечно, косились, когда видели такую экипировку, но Оксана давно уже привыкла к косым взглядам по любому поводу, не обращала внимания.

...Они выбежали из полумрака, и Оксана впервые поняла, что это такое – оцепенеть от страха. Собак с человечьими лицами она уже видела – в одном из фильмов про Фредди Крюгера – и с тех пор завязала смотреть “ужастики” без компании, а тем более на ночь. Но одно дело – видеть пару секунд на экране, и совсем другое – прямо перед собой. К счастью, свет фонаря отпугнул их – показалось даже, что собаки, или что это такое было, задымились в его лучах. Оксана повернулась и побежала, несколько раз обмахнула себя конусом света – хотя понимала, что теперь-то уж точно привлекла внимание всего, у чего есть глаза. Она не помнила, когда и где вернулась в реальность, в привычный земной вечер – и в этот вечер впервые включила свет по всей квартире, а в кровать с собой взяла и ту самую биту, и фонарь. А следующим утром были все симптомы похмелья, хотя Оксана уже почти полгода ни капли в рот не брала.

— Так и началось, – продолжила Оксана, растирая очередную незажжённую сигарету в порошок в пепельницу. – Я потом почти год эти милые мордочки видела в каждой подворотне. Думала даже, не пора ли пойти к психиатру, чисто голову проверить. В парк уже не ходила, обходила его за версту, а собаки всё равно мерещились.

— Почему не рассказала? – тихо спросила Мария, взяв Оксану за руку. Бешеная посмотрела на неё с удивлением и... расхохоталась.

— Ты это, без обид! – похлопала она Марию по ладони. – Сама-то представляешь, как бы это выглядело? Сегодня, когда снова их услышала, поняла: снова увижу – точно крыша уедет. И уже не вернётся.

— Тогда прекращаем экскурсии, – заключила Катерина и, поднявшись, потрепала Оксану по голове. – Маша права. Могла бы и рассказать, не чужие ведь.

— Я могу рассказать, – заявила неожиданно Мария, севшим голосом. Севшим голосом Ольги Нечаевой. Елена вздрогнула, осознав, чей на самом деле голос она слышала. – У меня тоже были странные сны. И сейчас ещё бывают.

— Давай, – согласилась Оксана, посмотрев на часы. – Чёрт с ним, в самолёте выспимся.

Мария. Сновидения

После того, как все узнали о страшных находках на мосту – вещах Елены, следах крови и прочем ужасе – день или два никто не возвращался в то кафе. Мария приходила: всё казалось, что случившееся – нелепая шутка, розыгрыш. Стоит только заглянуть в нужное время, и всё будет как прежде – появится Елена, только что вернувшаяся со своей работы, и в её присутствии так легко и просто будет говорить о всякой глупости – и на душе неизбежно станет легче, и мир покажется вовсе не таким мерзким, как всегда.

Мария приходила раз по пять на день. Поссорилась тогда и с Ириной, об Оксане и говорить нечего, и на работе всё начало валиться из рук. Чуть не запорола очень важный перевод, даже получила выволочку от начальства – притом, что Марию всегда всем ставили в пример.

А потом начались сны. Каждый начинался одинаково: Мария просыпалась, и понимала, что лежит в своей постели, да вот только постель та на улице, и не просто на улице – на том самом мосту, в то самое время. Видела, как Елена – или кто-то, очень похожий – бросается к мосту, срывая с себя верхнюю одежду – куртку, шапку, шарф – взбирается, соскальзывая, на перила, там замирает ненадолго, поднявшись на ноги – и бросается в воду. Всякий раз от этого замирало сердце и перехватывало дыхание; во сне вокруг была та самая зима, но Марии отчего-то не было холодно. Было жутко – что не успела остановить.

...Сон приходил повторно; Мария обычно не запоминала сны, но тут начала запоминать по несколько штук за ночь. И всякий раз начиналось ровно то же, и заканчивалось так же.

В один из таких повторов Мария поняла, что не наблюдатель в этом кошмаре, не зритель – деятельный участник. Руки и ноги шевелились, и тело повиновалось – можно что-то успеть сделать!

— Лена, нет! – крикнула Мария, вскочив с постели. Грязь и снег под ногами – но, странное дело, босым ногам не холодно, и ногам не больно, словно по ковру идёт. Девушка, замершая спиной к ней – во всём похожая на Елену – замерла, не шевелясь, на перилах. – Лена, не надо! Стой!

Мария бросилась к перилам – и успела поймать девушку за руку, когда та уже падала вниз. Поймать поймала, но едва не полетела следом. Чудом удержалась сама, но не смогла удержать Елену. Несколько долгих секунд Мария смотрела в лицо Елены – и за эти секунды оно успело иссохнуть, состариться, стать лицом мумии – и распасться, рассыпаться тончайшим пеплом. Мария закричала, не в силах отвести взгляда от творящегося ужаса – и проснулась.

Ещё несколько дней она, засыпая, попадала в ту же историю, словно включала продолжение страшного кино. Обнаруживала себя стоящей у перил – а вокруг валяются вещи Елены, и нелепо стоит кровать, прямо посреди проезжей части, и от неё ведут следы самой Марии. Мария бродила вокруг, боялась лишний раз пискнуть – настолько всё вокруг казалось жутким и невероятным – и всякий раз не успевала понять, когда именно проснулась.

Почти неделю это длилось – и Мария, ровно так же, уже начала думать, не пора ли показаться соответствующему доктору – и прошло. Так же, как и началось – внезапно. Но то лицо падающей с моста Елены, и его превращение никак не желали покидать память. Всё это ей иногда мерещилось и наяву.