Мантия вечности

24. Примирение (Леонид)

Прохоров

Горе-охрану, которая разбрелась кто куда, словно стадо баранов, искать долго не пришлось: как выяснилось, они все решили, что у них выходной – и вели себя соответственно. Сдали оружие – кому положено, Кореец в этом смысле закон предпочитает соблюдать, и охрана его соблюдает – и, потом уже, кто куда.

Их всех отыскали, представили пред тёмные очи Корейца, и, внезапно, выяснилось, что у босса нет претензий к охране. Если там, в здании, Кореец был готов спустить шкуру с каждого (а такими обещаниями он просто так не бросается), то сейчас, внезапно, сменил гнев на милость.

Но это полбеды. Когда Прохоров уточнил, оставлять ли засаду у дома Никонова, Кореец поинтересовался, кто это такой. Всерьёз, не в шутку. С головой у Корейца всё в норме, даже заподозрить нельзя, что придуривается или что похуже, но Прохорову стоило большого труда оставить на лице невозмутимое выражение. Он не поленился, съездил к дому Никонова. Так и есть: никто не наблюдает. Осторожно поинтересовался, кто дал приказ прекратить наблюдение – и выяснилось, что приказал... он сам.

С этого момента Прохоров окончательно уверовал в то, что происходит чертовщина, и в течение суток опросил – опять же, как бы невзначай – всех, кто так или иначе пересекался с Никоновым. И опять: никто о нём ничего не знает, ни о каких приказах не помнит. Что за наваждение?!

Разумеется, такая активность не осталась незамеченной, и уже вечером того же длинного дня Прохорова вызвали к Корейцу. Босс занимался делами – время от времени проводит, выборочно, проверку своего своего бизнеса. Наугад: может поинтересоваться финансами, может – кадрами, может вызвать руководство на внеплановое совещание. При этом Кореец всегда и во всём в курсе, лучше и не пытаться ничего утаивать. При Корейце лучше говорить неприятную правду, чем красивую ложь: последствия вранья могут стоить жизни.

— Слышал, ты интересуешься Никоновым, – немедленно перешёл к делу Кореец.

— Да, Кореец, – признал Прохоров. Очень немногим разрешается обращаться к Корейцу по его старой уголовной ещё кличке.

— Что вдруг? – посмотрел Кореец в глаза начальника безопасности. – Его собаки разорвали, верно?

— Верно. Но несколько дней назад сообщили, что видели похожего на него человека, – признал Прохоров. Чувство самосохранения настаивало – не стоит упорствовать в своей правоте. Лучше посмотреть, что скажет хозяин.

— Есть что-то конкретное? Фото, свидетели?

— Пока только слухи, – нашёлся Прохоров, не моргнув и глазом.

— Если что будет – покажешь. Если нужны люди – возьми, сколько потребуется. К концу недели жду отчёт.

— Будет сделано, – заверил Прохоров и вышел от шефа как в тумане. Не верилось, что происходит то, что происходит. Кто устроил всю тотальную амнезию? У себя в кабинете Прохоров не поленился, пересмотрел всю папку, в которой материалы по вернувшемуся с того света Никонову. Всё на месте. Подумав, Прохоров взял папку с собой. Будет странным, если он покажет материалы, датированные той неделей.

Улучив момент, Прохоров вернулся к той самой клинике и понаблюдал за ней. Убедился, что Никонов там и работает – как ни в чём не бывало.

Леонид. Тёмный мир

Вернуться в клинику стоило некоторого усилия воли. После прогулки по “тёмному миру”, как мысленно прозвал его Леонид, каждую дверь теперь открывал с опаской. Но вскоре выяснилось, что просто так в “тёмный мир” не попасть.

Во-первых, это должна быть дверь. И обязательно деревянная. Пусть обшитая металлом, оклеенная чем угодно, но – деревянная.

Во-вторых, нужно, чтобы поблизости не было других людей. Это уже выяснилось экспериментально.

В-третьих, нужна одна из тех фраз-заклинаний, которые возникли в памяти с момента, когда Леонид согласился приступить к заданию. Выходит, что произносил её как бы невзначай, неприметно для самого себя?

Подходящая дверь нашлась и в клинике. Это была служебная дверь, её обычно держат закрытой – запертой. Но для выхода в тёмный мир достаточно и запертой: замок её в момент, когда Леонид открывал проход между мирами, исчезал – ровно до момента, когда дверь закрывали.

Леонид вышел, в который уже раз, не без опаски. С той стороны, в “тёмном мире”, архитектура и карта местности всегда отличались от привычной, хотя здание, из которого выходил Леонид, походило на здание в реальности. И кругом этот мох. И всегда на нём оставались следы Леонида – они не заплывали, не зарастали – мох походил на ковёр с толстым ворсом, и те месте, где наступил человек, так и оставались примятыми.

Леонид быстро выяснил, что, где бы он ни вышел, стоит пойти прямо – стоя спиной к двери, из которой вышел – и самое большее минут за десять доходишь до набережной – до реки. По фотографиям река больше всего походила на Неву – те ей части в Санкт-Петербурге, что забраны в бетон и ограждения. Река текла быстро, по поверхности её бежали волны, там и сям виднелись водовороты, а в глубине двигались крупные, хищные на вид силуэты.

Леонид сделал фотоснимки этого странного места – и они оставались в памяти фотоаппарата. Хватило ума нигде и ни с кем не делиться такими географическими – или мистическими? – открытиями. Зато начал строить карту. Какие же приключения и поиски без карты? И снова: многие здания в “тёмном мире” словно скопированы из крупных городов. Из Санкт-Петербурга, из Москвы, из многих других. Особого порядка в их расположении не нашлось; зато пейзажи не менялись, когда Леонид приходил снова.

Мало-помалу он начал отваживаться на прогулке. Если верить словами покровителя – работодателя – то в “тёмном мире” Леониду относительно безопасно, пока он не ссорится с помощниками покровителя – с тем человеком-тенью, например. И его собаками.

В конце концов Леонид, на третий “экскурс” в “тёмный мир”, добрался до того самого моста, где видел кровь – и пышно выросший на ней мох. И там его ждал самое странное и неприятное открытие.

Нашлась брошь. Та самая, которую он подарил когда-то Ире: ошибки быть не могло, обсидиановая брошь делалась под заказ, и на оборотной стороне посвящение. Выходит, Ира сама её оставила? Брошь не валялась во мху (там её пойди заметь), но лежала на перилах моста через реку. Так лежала, что её сразу видно – а если нечаянно заденешь, брошь не упадёт в реку.

И самое странное: брошь фосфоресцировала едва заметным сиреневым светом. Леонид не сразу осмелился взять её, и то через платок, не голыми руками. Ничего страшного не случилось. Взял и взял, а дома, на всякий случай, протёр спиртом. Мало ли. И в ту же ночь Леонид увидел странный сон. При том, что случаи, когда он видел и запомнил сон, можно сосчитать по пальцам двух рук.

Ира. Судя по небу и другим намёкам, где-то в “нижнем мире”. Одета тепло, в руке – пластиковый пакет, в нём что-то не очень тяжёлое. Сумочка через плечо. И второй сюрприз: Ира не испугана, не удивлена. Идёт себе, словно дома. Она отворила дверь комнаты – на вид жилой, там и светло – от свечей – и, судя по некоторым признакам, тепло. Села за стол и принялась писать письмо. Чернильным пером – при чернильнице – на бумаге. Откуда это у неё??

Во сне Леонид успел увидеть самое начало письма. “Лёня, пожалуйста, если ты получишь это письмо – не беспокойся обо мне. Я знаю, как ты будешь переживать. Я жива, у меня есть друг (только не ревнуй!), и меня не дают в обиду. Мне объяснили, почему я здесь. Может, я здесь и останусь – но это значит, что тебя оставят в покое те самые люди, если это люди, что заманили меня сюда. Я очень скучаю!”

И всё. Леонид проснулся среди ночи, отчётливо припоминая каждую секунду, каждую сцену сна – и, внезапно, успокоился. Главное – что Ира жива. А если жива, то всё остальное можно устроить, обо всём можно договориться.

Как-то само собой получилось перестать испытывать неприязнь и злобу к тому силуэту в чёрном. Теперь уже не было сомнений, что Иру заманил именно он (или она – поди пойми по зыбким очертаниям).