Предел икон

Глава 9

Я прижата к бетонному полу. Грубая, тяжелая масса мужского тела лишает малейшей возможности вдохнуть. Жесткое колено Кифа фиксирует меня между лопаток, вдавливая грудную клетку в пыльный бетон. Руки силой заломаны за спину. Водитель смотрит на меня сверху вниз с откровенным осуждением. В ноздри забивается ледяная цементная крошка. Сердце бьется так, что удары гулом отдаются в основании черепа.

Сухой лязг металла. Кожа на запястьях защемляется. Наручники.

Давление на спину исчезает. Киф рывком, за предплечья, ставит меня на ноги. Его челюсть напряжена, взгляд темный, недовольный. Он бросает быстрый взор на водителя, словно ища у него подтверждения, что по-другому было нельзя.

— Что ты собираешься делать дальше? — связки дрожат, голос выдает меня с головой.

Киф на секунду замолкает. Лицо — каменная маска. Не глядя мне в глаза, роняет:

— Ничего.

Водитель щелкает замками багажника и достает пластиковый аптечный контейнер. Дыхание перехватывает спазмом. Они усыпят меня. Как дикое животное при транспортировке. Как неудобный груз, который мешает в пути. Ради чего? Мышцы спины снова натягиваются в отчаянном, животном протесте. Я дергаюсь, выгибаюсь, но Киф только жестче фиксирует скованные за спиной руки.

— Успокойся, это не то, что ты думаешь, — его бас звучит ровно, но хватка становится дробящей.

Блеск стеклянного флакона. Водитель протыкает резиновую крышку, набирая в шприц прозрачную жидкость. Скулы сводит от тошноты. Любые попытки вырваться гасятся о непреодолимую мышечную массу Кифа.

— Это просто усыпляющее, — сухо произносит водитель, считывая в моем взгляде абсолютный ужас. — Это для твоей же безопасности.

Воздух застревает в горле поперек дыхательных путей. Водитель делает шаг. Острие иглы впивается в кожу на плече.

— Это не займет много времени, — добавляет он, надавливая на поршень.

Холод химиката растекается по вене. Реальность вокруг начинает терять резкость. Звуки превращаются в вязкий, отдаленный гул. Из коленных суставов словно выкачивают опору, гравитация неумолимо тянет тело вниз. Темнота затапливает периферию зрения, сужая мир до одной точки и лишая меня сил бороться.

Последнее, что пробивается сквозь накрывающий вакуум, — приглушенный, стертый голос водителя:

— Надеюсь, это действительно нужно.

***

— Никогда бы не подумал, что у Никонова такая «прелестная» дочурка, — голос Кифа Ли доносится спереди приглушенно, словно сквозь вату. Судя по интонациям, он говорит по телефону. — И все так замечательно складывается, словно сама судьба нам подыгрывает. Да, понятия не имею, кто это был. Не из наших, может, какой-то «горе-охранник», приставленный к ней. В любом случае, теперь он не жилец, и ее дорогому папочке он не помощник. Будем надеяться, это сделает его более «договороспособным», и он сам к нам явится. А то Рамиль уже задолбался.

Киф цедит слова с едким, тягучим сарказмом. В его ровном тоне нет ни грамма напряжения после убийства. Леденящее спокойствие прагматика, для которого чужие жизни — лишь просчитанные ходы на доске.

На моей голове — плотный тканевый мешок. Искусственная темнота давит на глазные яблоки, а ворс забивается в нос. Каждый вдох приходится делать с усилием, от чего ноют отбитые ребра. Слизистая пересохла настолько, что на зубах, кажется, скрипит песок. Острое обезвоживание вызывает головокружение, сравнимое с тошнотворной каруселью. В ушах стоит мерзкий, непрекращающийся звон. Руки, скованные наручниками спереди, онемели — холодный металл впивается в кожу, перекрывая кровоток.

Я лежу, свернувшись на заднем сиденье внедорожника. Подвеска жесткая, и каждый ухаб отдается тупым ударом в позвоночник. Желудок сворачивается в болезненный спазм, к горлу подкатывает желчь с едким металлическим привкусом.

Рамиль аль-Хаким. При упоминании этого имени под ребрами проползает холод. Наследный принц спорных территорий. Земли, где уже не одно десятилетие бушуют нефтяные войны, превратившие регион в кровавую арену для рейдерских захватов. Память лихорадочно подкидывает обрывки новостных сводок о постоянных конфликтах за контроль над черным золотом.

Я — дочь Константина Никонова. Человека, чье имя овеяно глухими тайнами и скрыто за непроницаемой завесой службы безопасности. Но Киф Ли знал об этом. Пазл сходится, и от этой ясности становится еще паршивее. Вот зачем я ему понадобилась. Все разыграно по-настоящему мастерски, жестко, на грани фола. И я сама, своими ногами шагнула в эту ловушку, проигнорировав предупреждения Макса и красные флаги. Кусаю щеку изнутри, до солоноватого вкуса крови. Идиотка. Какая же наивная идиотка.

Это же арабы, крутится в воспаленном мозгу. Если они способны так обыденно, средь бела дня на чужой территории пустить пулю в голову человеку, то чего им бояться? На их стороне жесткая иерархия и вера, доведенная до фанатичного превосходства над всем остальным миром. И что мне теперь делать?

— У девушки может быть обезвоживание, — гудит справа голос водителя. — Надо бы привести ее в чувство и дать воды.

— Не стоит, — сухо отрубает Киф. — Она крепкая и явно выносливая. Выдержит. А там довезем ее до Рамиля, и он сам решит, что с ней делать дальше. Конечно, она красавица, я бы и сам не прочь повеселиться с такой, но отказ есть отказ.

Водитель спереди хрипло, гортанно хохочет.

— Да они все испуганные, ласковые. Предложи ей еще раз, может, и согласится. А может, и сама себя предложит.

— Ну, да. Вот пусть Рамилю и предлагает.

Под плотной тканью мешка не хватает кислорода. Я пытаюсь издать звук, но из спазмированного горла вырывается лишь короткий, глухой хрип протеста, который тонет в шуме мотора. Мозг бомбят обрывки жутких слухов о смертоносном Рамиле: «Он держит пленников лишь для того, чтобы пытать их. Он смеется, когда его жертвы кричат от боли. Он рубит головы мечом ради удовольствия…»

Паника встает поперек горла плотным комом. Побег невозможен. Вязкий ужас вдруг прорезает жесткий, командирский голос отца. Воспоминание из детства, когда он отчитывал моих сводных братьев: «Если судьба решит, что вы окажетесь в руках врага, примите это с мужеством. В бизнесе сражайтесь как воины. Нефть не терпит слабых!»

Эти слова резонируют в черепе ритмичным эхом. Скорость внедорожника падает. Сквозь обшивку пробивается гул большого селения. Животный страх начинает вытесняться горячей, пульсирующей злостью. Какого черта?! Я слишком молода, чтобы сдохнуть в песках. Это несправедливо! Все это дерьмо свалилось на меня только потому, что я — дочь Никонова, у которого бизнес-терки с кровожадным террористом.

Резкое торможение кидает меня вперед. Ремни впиваются в плечи. Пульс срывается в бешеный галоп загнанного зверя. Снаружи хлопают двери, нарастает гомон толпы. Внезапно сквозь этот гул прорываются отчаянные мужские вопли:

— Сжалься, Рамиль… Смилуйся, Аллах…

Оглушительный треск автоматной очереди. Выстрелы разрывают воздух, прошивая тишину, как камни, бьющие по железу.

Дверь машины распахивается. Грубые мужские руки вцепляются в мою одежду, выдирая из салона с жесткостью, лишенной всяких церемоний.

— Рамиль! — кричит Киф, перекрывая звон в моих ушах. — Подожди, мы кое-что привезли для тебя!

С мешком на голове и затекшими в наручниках руками я абсолютно дезориентирована. Меня тащат, как трофей. Воздух здесь другой — раскаленный, сухой. В нос бьет едкая вонь сгоревшего пороха, въедливой пыли и застарелого мужского пота. Этот запах буквально пропитан насилием. Где-то на периферии всё еще хрипит мужчина, молящий Аллаха.

Хватка разжимается. Меня бросают вниз. Колени с маху впечатываются в раскаленную, твердую землю. Обескровленные, затекшие мышцы ног отказываются держать вес, и я заваливаюсь набок. Тело бьет крупная, неконтролируемая дрожь, от которой зуб на зуб не попадает, несмотря на адскую жару. «Русские не сдаются. Умирают в бою» — фраза отца стучит в висках, как мантра, пока я упрямо, сдирая кожу в кровь, пытаюсь заставить себя встать на колени.

И тут над моей головой раздается голос.

Низкий, властный, вибрирующий тяжелым мужским басом, словно поднявшийся из самого пекла. Голос Рамиля. Этот звук заполняет собой всё пространство, наваливаясь сверху и сдавливая кислород так, что дышать становится физически больно.