Предел икон

Глава 10

— Надеюсь, это того стоит...

Холодный металл щелкнул. Давление на запястья исчезло, оставив после себя пульсирующую боль в натертой до мяса коже. Губы пересохли. Кто-то грубо сдернул мешок — ткань царапнула уши, и яркий дневной свет безжалостно резанул по роговице, вышибая слезы.

Слепая, дезориентированная, я действовала на чистом адреналине. Мышцы свело спазмом. Я рванулась вперед, впечатывая кулак в первое, что возникло перед глазами — во что-то масштабное, твердое, заросшее жесткой щетиной.

— Нет! — воздух со свистом вырвался из легких. Я замахнулась снова.

Чужая ладонь сомкнулась на моем запястье, как металлические тиски. Суставы хрустнули. Руку безжалостно заломили за голову.

— Черт! — выдохнула я сквозь зубы. Извернувшись всем телом, теряя равновесие, я выбросила вперед левую руку. Сбитые костяшки врезались в чужой подбородок. — Проклятый террорист!

— Да что ж это такое... — глухой, вибрирующий рык ударил по барабанным перепонкам.

Это был Рамиль. Его пальцы впились в мою талию через куртку. Он просто оторвал меня от земли, лишая опоры, демонстрируя подавляющую разницу в нашей массе. Инстинкт, вбитый на тренировках с братьями, сработал быстрее мысли. Я резко выбросила колено вверх. Глухой удар. Тяжелое мужское тело мгновенно обмякло, согнувшись пополам, сдавленно выдыхая воздух.

— Ах ты ведьма! — массивная фигура надвинулась сбоку. Киф.

Резкий рывок. Мою голову запрокинуло назад с такой силой, что, казалось, хрустнули шейные позвонки. Он намотал прядь моих волос на кулак, натягивая кожу до жгучей боли. Его лицо оказалось слишком близко — от него тяжело разило порохом, застоявшимся мужским потом и едкой гарью.

— Замри! — прохрипел он. — Перед тобой великий шейх!

Фоновый гул — стоны пленных, рокот остывающих двигателей — словно отрезало вакуумом. Широкая улица погрузилась в звенящую глухоту. Воздух с трудом проталкивался в сдавленную гортань. В нос бил густой запах жженой резины и поднятой пыли. Я зажмурилась, вжимая голову в плечи, ожидая удара. Смертельного. Конец.

Но удара не последовало.

Сквозь слезящиеся глаза я сфокусировалась на его лице. Оно пугало своей изможденной, жесткой геометрией. Впалые щеки, густая всклокоченная борода, на которой оседала песчаная крошка. В его темных зрачках отражались отблески догорающего пламени, делая взгляд плотным, непроницаемым. От него исходила первобытная, подавляющая угроза.

Повинуясь какому-то дикому, животному импульсу, я дернулась вперед и сомкнула челюсти на его запястье, прямо поверх вздувшихся вен.

Мышцы под его кожей дернулись. Он резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. А в следующую секунду его свободная рука взмыла вверх. Удар. Тяжелый, с оттягом.

Вспышка перед глазами. Металлический привкус крови на языке. Меня отшвырнуло в сторону, лопатки жестко приложились о каменистую землю. Я рефлекторно свернулась в позу эмбриона, закрывая голову руками. Ждала, когда сверху обрушится ботинок.

Что ломает быстрее: физическая боль или животный ужас, заставляющий мышцы мелко трястись?

— На кой черт ты это сделал? — хриплый, срывающийся голос Рамиля прорезал тишину. Он тяжело дышал, выпрямляясь. — Разве у нас и без того мало проблем? Люди измотаны, а ты привозишь сюда кого? Чтобы что?

Прежде чем Киф успел ответить, Рамиль отвернулся, бросив короткую гортанную фразу кому-то из боевиков. Затем его темный, тяжелый взгляд снова упал на меня. В нем читалось глухое раздражение. Мне было плевать. Дыхание обжигало пересохшие губы.

— Вставай! — носок жесткого армейского берца ткнул меня под ребра. — Минуту назад ты была очень храброй!

Суставы ныли. Опираясь стертыми ладонями о горячую пыль, я заставила себя подняться. Колени дрожали, гравитация казалась враждебной. Рамиль перевел взгляд на брата:

— И что дальше?

— А я тебе отвечу, если ты прекратишь рычать, — ровно произнес Киф. В его позе читалось сдерживаемое напряжение.

Рамиль шагнул ближе. Его взгляд мазнул по моей шее и внезапно остановился. Воздух между мужчинами словно уплотнился.

На моей ключице, поверх перепачканной кожи, лежал маленький крестик на белом шнурке. Рамиль уставился на него так, будто увидел чеку от гранаты. Открытие оглушило его: челюсть едва заметно отвисла, кадык дернулся.

— Аллах покарает тебя, ты привел сюда русскую! — его голос сорвался на свистящий шепот. — Чтобы отдать ее вместо шлюх? Одну?!

— Что? — в легких Кифа словно закончился кислород. Он шагнул вперед.

«Одну?». Отголосок этих слов ударил под дых, вышибая остатки воздуха. Желудок свело тошнотворной судорогой. Отдать меня своим людям на растерзание? Сознание отказывалось вмещать эту картинку. Липкий холод пополз вдоль позвоночника.

— Я бы убил тебя за это безумие, Киф, и да поможет мне...

— Ты передумаешь, когда я расскажу тебе, кто она такая, — голос Кифа стал низким, вибрирующим. Он не смотрел на мой крестик, его взгляд буравил брата. — Шармута, что стоит перед тобой, дорогой брат, — старшая и законная дочь Константина Никонова.

Повисла тяжелая пауза. Рамиль замер. Его пальцы, сжатые в кулаки, медленно расслабились, с тихим шорохом отпуская ткань штанов. Он перевел взгляд на меня. Теперь он не просто смотрел — он препарировал мое перемазанное сажей лицо.

— Либо тебя обманули, либо слухи врут. Я вижу перед собой круглую перепуганную дуру.

— Нет, не обманули. Она в самом деле его дочь.

Рамиль навис надо мной. Крупный, подавляющий своими габаритами, словно высеченный из темного песчаника. Черные жесткие волосы, короткая щетина. От него несло гарью и застарелой усталостью. На смуглом лбу пролегли глубокие борозды — он просчитывал варианты. Темные глаза с явной неприязнью сканировали каждую мою черту.

— Дочь Никонова, ну да, — процедил он, и уголок его губ дернулся в издевательской усмешке. — Уровень шармуты, не больше!

Спазм гнева перекрыл страх. Я дернулась, пытаясь вырваться, хотя меня уже никто не держал. Одно упоминание отца в таком тоне работало как детонатор.

Одно упоминание отца сработало как детонатор. Мышцы шеи стянуло, я дернула головой, пытаясь сбросить невидимое давление его присутствия, но сделала только хуже. Это его взбесило. Крупные, мозолистые ладони Рамиля с двух сторон легли на мою перепачканную сажей челюсть. Он стиснул мое лицо жестко, бескомпромиссно, и рывком притянул к себе, заставляя дышать одним с ним воздухом.

— Отвечай! Кто ты? — его голос вибрировал на низких частотах, отдаваясь где-то в моей грудной клетке.

Дистанция между нами схлопнулась. Кислород стал тяжелым, густым. В висках пульсировал глухой ритм, заглушая фоновые звуки лагеря. Я вцепилась побелевшими пальцами в грубую ткань его кандуры просто для того, чтобы не рухнуть на дрожащих ногах — его руки были моей единственной опорой. На грани паники в голове билась лишь одна мысль: я расплачиваюсь за вину, за которую по факту должны отвечать отец или братья.

— Так называют дур, — воздух со свистом вырвался из моего горла. Я понимала, что молчание приведет к еще большей жестокости. — И... так никто не называет меня.

— А ты кто такая, черт побери? — процедил он. Его пальцы сильнее впились в мои щеки.

— Я никто! — слова срывались с губ вместе со сбитым дыханием. Я цеплялась за шанс, что если они поверят в ошибку, если я не дочь Никонова, а просто страховой агент — меня отпустят. — Он... — я дернула подбородком в сторону Кифа, — украл икону! Мне причитается семь процентов от украденной вещи! Это все ложь! Все, что он говорит, — ложь.

— Правда? — Рамиль скосил глаза на брата, не ослабляя хватки на моем лице.

— Да! — выдохнула я.

— Нет, — ровно, без единого колебания голоса отрезал Киф.

Челюсть Рамиля аль-Хакима напряглась, желваки перекатилась под смуглой кожей. Он на секунду смежил веки и шумно, тяжело выдохнул через нос:

— После сегодняшнего столкновения у меня нет ни сил, ни терпения. А теперь еще и ты!

Когда он снова открыл глаза, их холодный, абсолютный фокус заставил ледяную волну прокатиться вдоль моего позвоночника.

— Если ты еще надеешься прожить хоть час, — произнес он, и в этой тихой, размеренной интонации скрывалась реальная угроза. Он читал меня насквозь. — Ты сейчас скажешь мне правду. Ты дочь Константина Никонова или нет? Да падет на тебя гнев твоего Бога, если ты соврешь!

Я открыла рот, пытаясь набрать в грудь побольше воздуха, но гортань свело спазмом. Голосовые связки парализовало. Губы мелко дрожали, не в силах сформировать ни звука. Сопротивление окончательно вытекло из мышц, оставив после себя свинцовую тяжесть. Сдавшись, я просто опустила подбородок на грудь в коротком, безмолвном кивке.

Хватка на моем лице мгновенно исчезла. Рамиль отступил, разом потеряв ко мне интерес, и бросил короткий приказ через плечо:

— Свяжи ее и отведи в комнаты. Поставь кого-нибудь на страже, чтобы уберечь от мужчин. Она нужна мне живой, хотя бы до завтра. Посмотрим, что ты скажешь на допросе.

Киф шагнул ко мне. С его кулака свисали жесткие витки пеньковой веревки. К горлу подкатил ком. Я заставила себя поднять на него взгляд.

— Пожалуйста, не связывайте, — мой голос надломился, сдавленный паникой, как бы я ни старалась держать его ровным. — Я не сделала ничего плохого. Вы же понимаете, я действительно ни в чем не виновата!

Движения Кифа на долю секунды сбились. В темной глубине его зрачков мелькнуло что-то чужеродное — сбой в холодной программе, — но он тут же опустил веки, пряча глаза и закрываясь.

— Это не в моих силах, — ответил он глухо. Его пальцы уже обхватили мои запястья, стягивая их вместе. — Рамиль дал приказ, и я должен его выполнить.

— Но вы же видите, что я не представляю угрозы, — жесткий ворс веревки впился в содранную кожу, обжигая. — Пожалуйста.

Киф медленно, тяжело выдохнул. Он смотрел только на узлы. В его методичных движениях не было лишней жестокости — он не пытался причинить боль намеренно, — но вязал он крепко, не оставляя шансов на свободу.

— Я не могу, — повторил он. — Рамиль решит, что с тобой делать. До тех пор ты останешься здесь.

Щелчок дверного засова отрезал меня от мира. Одиночество навалилось тяжелой бетонной плитой. Я лежала связанная на низкой кровати, набитой шуршащей соломой. Наверху, в оконном проеме без стекол, мерцали равнодушные, колючие звезды. Сна не было. Мозг работал в лихорадочном цикле.

«Что же он задумал?»

Я ерзала, и грубая веревка терлась о запястья, связывая движения, но не в силах остановить нарастающий озноб. Шок отступал, уступая место страшному, тягучему предчувствию финала. Какие пытки они применят, чтобы выбить ответы, которых у меня просто нет? Я не знала ничего. И как только Рамиль поймет мою бесполезность, исход будет предрешен. Мой разум математически вычислял смерть, но тело отказывалось это принимать — каждая мышца была натянута, как струна, дыхание рвалось толчками.

Воздух в комнате застоялся. Здесь пахло сырой землей и прелой соломой. Где-то снаружи монотонный, чужой гул ночных насекомых лишь усиливал чувство абсолютной изоляции. Ночная прохлада просачивалась сквозь ткань одежды, оседая глубоко в костях. Я сжалась в тугой комок, обхватив связанные ноги руками, пытаясь сохранить остатки собственного тепла и унять крупную дрожь. Но даже сквозь животный холод в подсознании бился упрямый, биологический инстинкт: дотянуть до рассвета. Утро должно принести хоть какой-то шанс.