Предел икон

Глава 11

— Поразительно, — уголок его рта медленно пополз вверх. Рамиль чуть склонил голову набок, и в его глазах блеснул хищный, препарирующий азарт. Он сканировал мое перемазанное лицо так пристально, словно пытался соскрести с него грязь. — Похожа на отца?

Я плотно стиснула челюсти, отказываясь вступать в этот диалог. Заставила себя смотреть сквозь него, сохраняя абсолютную немоту. Тишина в комнате стала густой, давящей на виски.

— Отвечай! — его низкий, гортанный рык разорвал пространство с такой акустической силой, что мои плечи рефлекторно дернулись вверх, а по позвоночнику мазнуло ледяным холодом.

Ледяной спазм стянул внутренности в тугой узел, парализуя меня куда сильнее, чем я могла себе признаться. Сознание лихорадочно билось в черепной коробке, пытаясь просчитать его мотивы. Что кроется за этим тяжелым, препарирующим вниманием? Хладнокровная подготовка к пытке? Жестокое мужское любопытство? Или вообще...

Мысль оборвалась, рухнув в темную, тошнотворную пропасть.

— Не похожа, — слова едва процарапали пересохшую гортань.

А в следующую секунду внутри что-то надломилось. Животный ужас, достигнув критической отметки, внезапно трансформировался в жгучий, пульсирующий адреналин. Придавленная к полу его подавляющей энергетикой, я почувствовала, как инстинкт самосохранения дает сбой. Тормоза сорвало окончательно, выпуская наружу слепую, отчаянную дерзость:

Жесткие витки веревки снова впились в стертые до мяса запястья, когда я заставила себя расправить горящие от напряжения плечи. Воздух с трудом протолкнулся сквозь сведенную гортань, но я выдержала его темный, давящий взгляд.

— Мне трудно сосредоточиться, когда мои руки связаны, — слова сорвались с губ хрипло, но в них не было ни капли мольбы. Я проглотила ком в горле, игнорируя ноющую пульсацию в затекших суставах. — Это больно и совершенно не нужно.

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Рамиль замер. Я сделала короткий, рваный вдох, балансируя на самом краю обрыва, и бросила ему в лицо:

— У вас же тут не концлагерь в конце концов. Вы цивилизованные люди или нет?

Взгляд Рамиля потяжелел, сфокусировавшись на мне с глухим, почти осязаемым раздражением. Желваки под смуглой кожей дернулись — очевидно, фантомная боль от моего удара коленом всё ещё давала о себе знать.

— Верно, — процедил он. Его голос упал до низких, скрежещущих частот. — Тебе бы и ноги связать надо.

Я не смогла сдержать нервной, рваной усмешки, чувствуя, как его выводит из себя моя непокорность. Он скрестил руки на широкой груди. Пальцы отбивали глухой, неровный ритм по предплечью — микроскопическая брешь в его самоконтроле. Взрослые, закаленные в боях мужчины опускали глаза в его присутствии, а я, перемазанная грязью русская девчонка, стояла с прямой спиной, впитывая этот зрительный поединок.

Воздух в комнате внезапно стал слишком плотным.

— Ну, хватит любезничать.

Он оторвался от места. Крупный, подавляющий своими габаритами, Рамиль начал медленно сокращать дистанцию. Тяжелые армейские подошвы глухо впечатывались в пол. Я инстинктивно сдала назад. Пространство сужалось. Кислорода перестало хватать.

— Мне нужны ответы на несколько вопросов. Сколько вооруженных людей твой отец держит на территориях Заброшенных земель? — его тон был ровным, но эта обманчивая монотонность пугала сильнее крика. Темные зрачки буравили мое лицо.

— Не знаю, — я постаралась вложить в голос всю доступную твердость, но тут же испортила эффект, отступив еще на шаг. Ботинки скользнули по полу.

— Твой отец полагает, что я собираюсь напасть на него?

— Не знаю, — повторила я. Спазм скрутил желудок, к горлу подкатила тошнота от переизбытка адреналина, но я упрямо держала зрительный контакт.

Рамиль шагнул еще ближе. Теперь я чувствовала запах его кожи — терпкий аромат табака, смешанный с пылью и тяжелым мужским потом.

— Не испытывай моего терпения, — звук стал мягче, почти вкрадчивым, и от этого волоски на моих руках встали дыбом. Каждое слово он ронял как тяжелый камень. — Или ты хочешь, чтобы я задал вопросы по-другому, менее деликатно?

Угроза, прозвучавшая в этой мягкости, парализовала мышцы. Ловушка захлопнулась.

— Почему бы ему не думать, что вы собираетесь напасть? Эти слухи ходят годами! Теперь у вас есть оправдание! Хотя я сомневаюсь, что оно вам нужно, — слова вырывались вместе со сбитым дыханием, пока его надвигающаяся фигура съедала мои последние метры пространства. Страх достиг той точки кипения, где начинается безумие. — Ты ублюдок! Ты наслаждаешься, убивая невинных людей!

Кислота обожгла гортань — меня действительно начало мутить от паники и напряжения. От всего разом.

Он не дрогнул. Не стал ничего отрицать. Лишь тени в его глазах сгустились, превратив взгляд в абсолютную непроницаемую черноту.

— Раз ты так хорошо осведомлена, — тихо, опасно провибрировал его голос, — может, скажешь мне, сколько вооружённых людей у твоего отца?

Разум лихорадочно выдал статистику: полторы тысячи, необходимый минимум для охраны нефтяных вышек. Но рот, живущий своей, истеричной жизнью, на фоне дикой паники выпалил:

— Двести тысяч человек.

Глухая ругань на арабском сорвалась с его губ.

— Глупая, безрассудная девчонка!

Широкие ладони обрушились на мои плечи, сдавив их как в тисках. Сильный, жесткий рывок — меня тряхнуло так, что клацнули зубы.

— Я могу разорвать тебя пополам голыми руками, а ты всё равно врёшь!

Боль от его пальцев прошила ключицы, но я не сдалась.

— Чего вы от меня ждёте?! — крик сорвал голосовые связки, тело крупно дрожало. — Чтобы я предала собственного отца?!

Его грудная клетка тяжело вздымалась, горячее дыхание обжигало мое лицо. В жестких, рубленых чертах араба читалось бешенство пополам с нетерпением.

— Прежде чем ты выйдешь из этой комнаты, ты расскажешь мне все, что знаешь о его планах, — процедил он прямо мне в лицо, почти касаясь губами. — Добровольно или с небольшой помощью, которая тебя не обрадует.

Слова ударили под дых. Что-то окончательно надломилось внутри, и я, беспомощно выдохнув, выплюнула правду:

— Я не знаю, сколько людей он собрал! Это правда! До вчерашнего дня отец не видел меня четыре года и вообще со мной не разговаривает... совсем.

Хватка на моих плечах дрогнула. Рамиль замер. На секунду в его темных глазах холодный расчет дал трещину, сменившись коротким замыканием.

— Почему?

Я опустила ресницы, не выдержав этого внезапно изменившегося фокуса. Кожу на щеках обожгло жаром — унизительным, едким.

— Я... я разозлила его, — призналась я, чувствуя себя абсолютно голой под этим препарирующим вниманием.

Рамиль медленно выдохнул.

— Тут я его хорошо понимаю, — пробормотал он с глухой досадой.

Тишина растянулась, приобретая совершенно иную, тяжелую плотность. Его пальцы всё ещё сжимали мои плечи. Я кожей чувствовала, как он изучает мое лицо — не как пленницу, а как самую непостижимую проблему. И вдруг его взгляд соскользнул ниже. Задержался на моих губах. Это длилось доли секунды, но воздух между нами мгновенно раскалился, стал тягучим. Так на меня еще не смотрели.

— Он с тобой не разговаривал, годами не обращал на тебя внимания, — его голос стал глубже, содрогание передавалась мне через его руки, — а ты все же рискуешь своей жизнью, защищая его от меня?

— Да, — сипло выдавила я.

— Почему?