Проклятие демона

Глава третья

Как только Ивера заметила всадниц, она инстинктивно сделала шаг вперёд, заслоняя меня собой.
Я подчинилась — впервые за долгое время — сжимая зубы и бессильно возясь с узлом своего плаща. Плотная ткань не слушалась, ремешок путался в пальцах, а я беззвучно ругалась, чувствуя, как лямка впивается в ладонь. Капюшон, будь он на месте, пригодился бы сейчас как никогда — спрятал бы серебристые пряди, что, словно предательские отблески лезвия, сверкали под знойным солнцем. Эти волосы всегда выдавали меня, притягивали взгляды, даже когда я отчаянно старалась быть ничем.

Но теперь уже было поздно.
Даже не глядя на эмблему, я знала, кто они.
Серебряное копьё.

Огненный круг на их сумках, выжженный до темноты, был знаком, который невозможно забыть. От одного его вида у меня сжался живот, будто кто-то невидимый вонзил туда кулак. Я уже имела с ними дело раньше. И слишком хорошо помнила.
Женщины, носящие этот знак, называли себя очищающими клинками света, хотя на деле несли не свет, а лишь пепел и страх. Они появлялись там, где кто-то заподозрен в колдовстве, в сношениях с демонами, в крови, отличной от человеческой. В том, что нельзя простить, но всегда удобно обвинить.

— Идёте домой на время праздника? — крикнула одна из них, держа поводья так, словно они были кнутом. Голос звучал слащаво, но под ним чувствовалось презрение, словно каждое слово — капля кислоты.

— Просто дайте нам пройти, — сказал Лионель, выходя вперёд. Его рука машинально легла на ремень сумки, будто тот мог послужить ему защитой. — Мы не хотим с вами ссориться.

Он бросил быстрый взгляд на возницу, чьё лицо потемнело от напряжения, и на Элиору, стоявшую сбоку, с лицом, в котором уже застывала смесь брезгливости и страха.

— Мы не ссориться пришли, — сказала вторая женщина, младшая, с прядью седины в густых каштановых волосах. Её голос был тихим, но от этого лишь зловещим. — Мы принесли вести.

Элиора нервно закусила губу, затем бросила взгляд на тропинку. До деревни — не меньше часа пути. А солнце уже клонилось к закату. Воздух вокруг будто густел, набирая в себя холод и тишину. Пьяные гуляки, которые будут шататься по дороге после вечерних возлияний, — это одно. Но встретить фанатиков из Серебряного копья в лесу, в вечер Мрака Лун, — совсем другое.

— Конец королевства близок, — громко произнесла старшая. — Покайтесь. Порвите с демонами и с их устоями, иначе падение коснётся и вас.

Это звучало так же, как двадцать один год назад, как и сто лет назад, и, наверное, ещё дольше. Конец света — их вечный товар, разменная монета, которую они суют каждому встречному.
Мир, по их словам, всегда стоял на краю бездны. Всегда.

Я слушала их, и мне было почти жаль. Почти.

Ивера сместилась, ещё ближе прикрывая меня своим телом. Её ладонь, холодная и решительная, коснулась моего локтя, осторожно толкая меня к краю дороги, в тень деревьев.

— Если у вас нет по-настоящему важных новостей, дайте нам пройти, — повторил Лионель. Его голос звучал натянуто, как струна. Возница уже почти взялся за кнут, готовый пустить телегу прямо сквозь них, лишь бы закончить эту сцену.

— Вы не можете игнорировать конец всего сущего, — ответила женщина, не моргнув. — Он уже рядом. Демоны положили начало тому, что никто не в силах остановить. И если вы не видите их яда — это не значит, что он не течёт в ваших жилах.

Она повернулась к Элиоре, смерив её взглядом, от которого по коже бежал мороз.

— Какая жалость, — протянула она, и её голос зазвучал почти ласково. — Такая красота, а всё прахом из-за того, что ты слишком глупа, чтобы слушать предостережения.

Воздух загустел, как перед бурей. Элиора побелела, губы её дрогнули.

— Просто дай нам пройти, ведьма, — выплюнула она. Глаза её блеснули, как два осколка стекла. Она резко схватила Лионеля за ворот, будто выдернула его из ступора, и потянула за собой.
Он не сопротивлялся. Даже не взглянул в мою сторону, когда прошёл мимо.

И вдруг...

— Не двигайся, девушка-демон.

Голос резанул воздух, как нож. Я застыла. Сердце ударило в грудь так сильно, что мир на миг потемнел. Лионель обернулся, глаза его расширились, но он не двинулся. Девушка с поводьями направила кобылу прямо в нашу сторону, и я почувствовала, как лошадиное дыхание, тёплое и резкое, коснулось моего лица.

— Ты, — выдохнула она, прищурившись, словно видела меня впервые, хотя, возможно, просто узнавала. Её голос стал низким, сиплым, почти нечеловеческим. — Ты станешь нашей погибелью. Ты — проклята. Отмеченная демонами.

Она вытянула руку, и пальцы её дрожали, скрючивались, словно у старухи. Они указывали прямо мне в грудь, будто она могла ткнуть в моё сердце и вырвать оттуда всю правду.

— Ты — чудовище.

Слова звучали, как приговор, но я не вздрогнула. Не впервые. Не в первый и, вероятно, не в последний раз.

— Слышала я, — произнесла она после короткой паузы, — что в этих краях жила девушка, отмеченная демонами. Но это было давно. Я думала, жители уже избавили землю от её существования.

Я вздрогнула — так резко, что тонкая нить дыхания будто оборвалась в груди.
На мгновение взгляд старухи метнулся к Ивере, а затем к удаляющимся спинам Элиоры, Лионеля и остальных. С каждой секундой они уходили всё дальше, пока их силуэты не начали растворяться между стволами деревьев, как будто сама тьма проглатывала их шаг за шагом.

— Неужели никто не проверил её? — голос старухи был скрипуч, но в нём звенела хищная радость. — Вдруг она подменыш? Знаешь, как проходит проверка?

Её мутные, почти бесцветные глаза вернулись ко мне, и я почувствовала, как их холод прожигает кожу. В этом взгляде не было ни капли сомнения, ни тени сострадания — только ненависть, древняя и слепая, как старое проклятье.

Слюна брызгала из перекошенного рта, когда она со всей нарочитой жестокостью, с нажимом на каждое слово, произнесла:
— Их подвешивают снаружи на всю ночь. Даже звери обходят подменышей стороной. Если дитя выживает — значит, это демон. От него можно избавиться… пока не выросло и не осквернило всё, к чему прикоснётся.

Вокруг нас дрожала жара, воздух стоял густой и тяжёлый, и всё же я ощутила холод — тонкий, как лезвие, скользнувший по спине.

— Скорее, человеческое дитя разорвут на части дикие животные, — с хриплым смехом вмешалась Ивера. — Или оно просто умрёт от холода.

— Лучше уж так, — не дрогнув, выплюнула старуха, — чем позволить подменышу разгуливать среди нас. — Её губы растянулись в подобии улыбки, и в складках лица проступила безумная решимость. — Говорят, кровь демона — чёрная. Интересно… — Она медленно, с предвкушением, потянулась к кожаной сумке, из которой сверкнула серебряная рукоять длинного ножа. — Если я порежу тебя, девочка… какого цвета она будет?

Сердце сжалось до боли. Лошадь сделала шаг вперёд, и её копыта громко вдавились в землю прямо у моих ног. Я отшатнулась, Ивера рванула меня за плечо, но расстояние между нами и лезвием оставалось мучительно коротким.

Впереди, всего в нескольких шагах, стоял Лионель. Я увидела, как он колеблется — всего на секунду — когда рука старухи крепче обхватила рукоять ножа.
Наши взгляды встретились. В его — тревога, во мне — ожидание, надежда, хотя бы крохотная.
А потом он посмотрел на остальных. Элиора смерила нас презрительным взглядом и отвернулась.
И он… развернулся.

Он ушёл.

Бросил меня.

Пустота, оставшаяся на месте надежды, заполнилась болью — горячей, жгучей, как яд.
Я сказала ему, что справлюсь сама. Но не это я имела в виду. Не так.
Он знал. Он всё понимал, когда поворачивался спиной.
И всё же ушёл.

Желчь подступила к горлу, и я почувствовала вкус железа. В груди пульсировала ярость — тупая, глухая, неотвратимая.
Мы с Иверой остались наедине с ведьмами. Одна из них уже держала клинок, вытянув руку между нами, и тонкое лезвие дрожало на солнце, переливаясь, словно живое.

На миг я подумала, что она действительно ударит. Я почти почувствовала, как сталь вонзается в кожу. Но вдруг, в тот самый момент, когда клинок уже начал опускаться, старуха подняла глаза — не на меня. На поместье.

Её лицо изменилось.
Брови дрогнули, глаза распахнулись, зрачки расширились, словно она увидела нечто, что не должна была видеть. Лошадь под ней заржала, взвилась, копыта забили по земле, взметая гниющую листву. Воздух пропитался запахом прелой древесины и страха.

Я с Иверой обернулась, следуя её взгляду.
Поместье стояло как прежде — безмолвное, далёкое, с одиноким огнём в окнах, тусклым, будто в полумраке отражался чей-то взгляд.
Но старуха видела там нечто другое. Что-то, что заставило её побледнеть до меловой белизны.

— Что это… — прошептала младшая, и голос её сорвался.

Нож дрогнул, затем медленно, почти неохотно, вернулся в ножны. Женщины переглянулись, глаза полные суеверного ужаса, и старшая шепнула что-то, от чего волосы у меня на затылке встали дыбом — я не разобрала слов, только саму суть страха, которая витала между ними.

Они бросили на меня последний взгляд — полный ненависти, но уже без уверенности.
Затем старшая дёрнула поводья, и кобыла послушно отступила. Они свернули с тропы и исчезли в зарослях, оставив после себя запах пота, дыма и железа.

— Злобная старая карга, — выдохнула Ивера, оборачиваясь ко мне.

— Да… — произнесла я, всё ещё глядя на крошечное пятно поместья вдали. Оно мерцало, словно дышало. — Злобная.

Мы ускорили шаг, догоняя остальных. Лес постепенно поглощал звуки, и лишь ветер гнал по дороге пыль, колючую, как воспоминание.
Во мне кипела ярость, но вовсе не из-за ведьмы. Её слова были лишь эхом того, что я слышала всю жизнь.
Я привыкла к ним.
К ненависти, к шёпоту за спиной, к обвинениям, к страху.

Нет, больнее было другое — предательство.
Предательство Лионеля. Его спина, исчезающая в тени деревьев.
Это жгло сильнее любого клинка.

И всё же… как бы ни горела эта рана, совсем скоро она покажется мне детской царапиной.
Потому что настоящее предательство — то, что уже ждало меня впереди — было куда глубже.
И от него не было спасения.