Луна без курса

Глава 1

Я металла сила

Я порталов зов

Чтобы ни случилось

Я есть любовь

Я вырос там, где страх — не тень, а хлеб

Где ночь глотает тех, кто слаб и слеп

Мне дали власть — ломать чужие сны

И гнев питал меня, как яд войны

Я стал клинком, заточенным во тьме

Чтоб мир не рухнул в собственной тюрьме

Но если сон — мой дом, мой вечный плен

То ты — тот свет, что рвёт его из стен

Я влюблюсь в тебя заново

На пути буду снова встречаться

Пусть стирается память

Ей до чувств не добраться

Твоя нить протянется

Я не дам оборваться

Пусть меня не ведет судьба

Я за нас буду драться.

(С) BookAria Нити судьбы

Бар «Стальной Клык» затаился на самой тупиковой, Богом забытой окраине города — угрюмый, приземистый монолит из потемневшего бетона, пропитанный густыми, почти осязаемыми ароматами застарелого горького дыма, столетнего рассыхающегося дерева и дикого, пронзительного звериного аромата. Этот запах въелся в стены десятилетиями, став частью самой архитектуры. Он напоминал о временах, когда границы между человеческим и животным еще не были стёрты безумными технологиями лабораторий.

За стойкой, утопая в густом полумраке ложи, сидел Макс. Его глаза, имевшие обыкновение менять оттенок от цвета мокрого асфальта до грозового свинца, давно потухли. В них не осталось ни единой искры искренности, ни праведной цели — лишь пустота, глубокая, бездонная, какая бывает у хищников, запертых в клетке собственного цинизма.

Он неспешно пил янтарный, обжигающий виски, не разбавляя его водой и не балуя льдом, наслаждаясь тем, как алкоголь привычно выжигает гортань. Макс почти не слушал очередного клиента — мелкого торговца контрабандным оружием. Тот суетливо, подобострастно лопотал о какой-то рыночной конкуренции, брызгал слюной и нервно теребил полы потертого плаща, пытаясь выбить себе скидку на охрану. Для Макса весь этот человеческий лепет был лишь назойливым белым шумом, докучливым жужжанием мухи над ухом.

Неожиданно тяжёлая дубовая дверь распахнулась с оглушительным, протестующим треском, резко впустив в душное, прокуренное помещение струю ледяного, хрустального ночного воздуха, пахнущего озоном и бензиновой гарью улиц. В бар вошли пять женщин.

Макс замер, и это мимолётное оцепенение его мощного тела было подобно внезапному затишью перед сокрушительной бурей. Его пальцы, окольцованные массивным тусклым серебром, застыли на стекле бокала.

Они не просто казались похожими друг на друга — они были пугающе, безупречно идентичны. Пять высоких блондинок с юными, почти девственными лицами, словно никогда не видевшими истинной, грубой и грязной жизни за пределами стерильных стеклянных капсул. Нежные, словно фарфоровые черты, лёгкая девическая округлость щёк, взгляд чуть наивный, широко распахнутый, но в самой глубине их золотисто-янтарных глаз таилась зловещая, неизбывная тень чего-то иного — звериного, первобытного, искусственно привитого в цистернах Корпорации.

Волосы цвета светлого майского мёда падали на их хрупкие плечи ровными, тяжелыми волнами, волосок к волоску. А на скулах, словно причудливые созвездия веснушек, проступали едва заметные, пульсирующие золотистые отметины — следы изменённого ДНК, люминесцентные маркеры Корпорации, выдававшие нарушенный цикл их созревания.

Их ауры — сложный, удушливый сплав дикой животной природы и стерильной лабораторной химии — резкой, ошеломляющей волной ударили по его обострённому, модифицированному нюху. Этот концентрированный запах заставил шерсть под тонкой кожей его предплечий мгновенно встать дыбом, отозвавшись глухим эхом в его собственных генах. То был запах обречённости. Запах идеального, но бракованного био-материала, который подлежал немедленной утилизации.

Торговец оружием тут же умолк на полуслове, инстинктивно почуяв смертельную опасность, исходившую от застывшего за стойкой хозяина бара. Мужчина трусливо сглотнул, побледнел, резко почуял неладное и поспешно ретировался, почти растворившись в густых придорожных тенях за порогом. В баре повисла вязкая, томительная тишина, нарушаемая лишь сухим, прерывистым потрескиванием умирающей неоновой вывески под потолком.

Макс озадачено, с тяжелым стуком поставил стакан на полированную стойку. Мысленно, со смесью глухого раздражения, брезгливости и проснувшегося азарта, он повторил: «Они и раньше приходили ко мне. Послушные, безликие, испуганные. Но они всегда забредали по одной, подчиняясь заложенной в них программе… А сегодня — пять! Целая пачка».

Он медленно провёл широкой ладонью по лакированной древесине, оставляя на ней едва заметный, тёплый след от своих неестественно горячих пальцев. Взгляд его, тяжёлый, оценивающий, порочный и лишенный всякой жалости, скользнул от одной девушки к другой. Их позы оказались абсолютно зеркальны, словно отрепетированные в каком-то безумном, зловещем театре: одинаковый до миллиметра наклон головы, скрещённые на груди руки, едва уловимый, синхронный поворот плеч.

В воздухе между ними повисло томящее, электрическое напряжение — густой, почти осязаемый запах прибитой грозой сосновой хвои, мокрой земли и чего-то медного, металлического. Запах страха, тщательно скрытого под маской холодной, запрограммированной уверенности этих живых копий. Они знали, куда пришли. Знали, кто сидит перед ними.

— Пять, — произнёс Макс глухо, почти про себя, и этот низкий звук зародился где-то в самой глубине его мощной груди. — Ровно пять. И все на одно лицо…

Он не отводил от них своего гипнотизирующего, хищного взора. Его тело, внешне расслабленное, развалившееся на стуле, на самом деле было натянуто как тетива лука, готовое сорваться с места в долю секунды, чтобы перерезать пять хрупких горл. В глубине его расширившихся зрачков на мгновение вспыхнуло что-то древнее, первозданное — не случайный отблеск неоновой лампы, а узкая, вертикальная щель звериного глаза, пробуждающегося от долгого, сытого сна.

— Бару это на пользу не пойдёт, — продолжил он вслух, обращаясь к застывшим фигурам, и голос его звучал низко, глухо, с едва уловимым, угрожающим рычанием. — Слишком много… одинакового изъяна в одном помещении. Одна за другой — это обычная работа, рутина. А пачка — это уже заявка. На что? Кто приказал прислать вас всех разом?

Девушки стояли неподвижно, словно безупречные мраморные статуи в заброшенном саду. Ни одна из них не шелохнулась, не посмела опустить голову или отвести взгляда. Они безропотно ждали своей участи, заложенной в их коде. И в этом абсолютном, рабском молчании таилась латентная угроза — не явная, не открытая, но ощутимая физически, как удушливое, предгрозовое безветрие, от которого начинает звенеть в ушах.

Макс почувствовал, как внутри него что-то болезненно, непривычно дрогнуло. Он слишком хорошо, до тошноты знал их биологический тип. Обычный, заложенный создателями оборот должен был приходиться на их восемнадцатилетие — время, когда животные гены должны были войти в симбиоз с человеческим телом. Но у этих несчастных моделей цикл был грубо, насильственно нарушен еще на стадии эмбриона.

Словно проклятые веснушки на лице, они неизменно появлялись в его баре сразу после полнолуния, когда нестабильная лунная гравитация ломала их искусственную психику, и он их убирал. Смывал следы чужих неудачных экспериментов. Зачищал концы, превращая идеальные тела в безжизненную плоть. Корпорация за эту грязную работу щедро платила, они никогда не скупились на золото и привилегии для своего лучшего чистильщика. Главное для совета директоров — чтобы всё оставалось чисто, тихо, без единой утечки в прессу.