Луна без курса

Глава 2

Но сейчас его обострившиеся инстинкты, его изменённая природа супер-солдата буквально кричали о том, что ситуация вышла из-под контроля. Слишком много совпадений. Слишком много одинаковых, красивых лиц в одном месте. И слишком явственно, удушливо в воздухе витал терпкий запах неотвратимых, опасных перемен.

Он тяжело выпрямился за стойкой, выпрямляя широкую спину. Его пальцы сжали край дерева с такой сокрушительной силой, что костяшки побелели, а лак под ногтями жалобно хрустнул. Янтарные глаза пяти пар смотрели на него без моргания, без единой человеческой дрожи. В их молчании не было вызова или бунта — только бесконечное ожидание, холодное и бездонное, как ночное небо над этим проклятым городом. В его носу щекотали знакомые запахи — пыль, старый металл стойки, сладковатый, манящий привкус горячей крови под их тонкой, полупрозрачной кожей.

Но сегодня к ним примешивалось что-то совершенно новое, пугающее: тонкий, едва уловимый шлейф родства, сплетённый из пяти одинаковых биологических нитей. Он ненавидел это ощущение. Ненавидел любые напоминания о стае, о связях, о генетических узах, которые когда-то, в прошлой жизни, давали ему силу, а теперь лишь терзали душу, словно старые, гноящиеся раны, что никак не хотят заживать под слоями цинизма.

Голос Макса прозвучал низко, с лёгкой, опасной хрипотцой, как у старого вожака, который давно не выл на луну, а лишь отдавал приказы на казнь:

— Корпорация прислала вас пачкой? Решили сэкономить на транспорте для бракованного товара? Или ваши кураторы перепутали инструкции, где черным по белому написано: «ликвидировать строго поодиночке»?

Он отпустил истерзанную стойку и сделал один тяжелый шаг вперёд, намеренно разрушая их личную зону, вторгаясь в их стерильное пространство. Любая из них на подсознательном, клеточном уровне чуяла в нём пару — он ощущал это каждой клеткой своего тела, каждой жилкой, пульсирующей на висках. Каждая из этих кукол ждала… надеялась втайне на продолжение рода, на спасение через альфу.

На секунду ему стало невыносимо противно — не от них, несчастных и пустых, а от того, как его собственный животный инстинкт, давно похороненный под толстыми слоями одиночества, вдруг пробуждался, дергал изнутри, напоминая о том, кем он был до того, как продал свою свободу Корпорации.

Пять пар аккуратных ноздрей одновременно, едва заметно дрогнули, синхронно втягивая воздух, ловя его запах. Их позы, казавшиеся застывшими, выдали микроскопическое напряжение — лёгкий, едва уловимый наклон корпусов вперёд, почти незаметное расширение зрачков в золотистой радужке. Этот коллективный, чисто животный интерес был направлен на него не как на палача или добычу, а как на… центр. К альфа-самцу, оставшемуся без стаи.

Встречная, липкая волна их немого, рабского ожидания накатила на Макса, смешавшись с их общим запахом — сладким, чуть медовым, с примесью сосновой хвои. В горле мужчины встал тяжелый комок отвращения. Как же он устал их убирать. Каждые тридцать дней смотреть в эти одинаковые, красивые, пустые глаза.

Угол его рта дёрнулся в подобие усмешки, лишённой всякой теплоты, обнажая край острого клыка:

— Что, сучки, никогда одинокого волка не видели? Ищете, к кому бы прибиться в этой темноте? Тут не пристанище для бродячих псов. Тут заказы принимают и проблемы решают. Грязно. Кроваво. Не для таких… чистеньких, лабораторных копий.

Он резко повернулся спиной к ним, делая вид, что равнодушно тянется к верхней полке с пыльными бутылками. Это был его излюбленный тест. Глупый, смертельно опасный, но он должен был знать, насколько они отчаянны в своем безумии или насколько дисциплинированны их встроенные программы.

Шороха шагов за спиной не последовало. Только плотное, давящее, почти осязаемое молчание и тот самый запах — томительного ожидания, смешанного теперь с лёгкой нотой разочарования, терпкой и горькой, как незрелая осенняя рябина. Его собственная широкая спина, покрытая сетью старых, глубоких шрамов под тонкой, дорогой тканью рубашки, буквально чувствовала физическое жжение их взглядов — пять пар золотых глаз, буравящих его насквозь в этой зловещей полутьме.

***

Спустя полгода после тех кровавых событий…

Тёмный, уединённый уголок бара «Стальной Клык», где тусклый, чахоточный свет от неоновой вывески едва пробивался сквозь густой, сизый дым дорогого табака. Макс сидел, глубоко развалившись в тяжелом кожаном кресле, которое помнило слишком много чужого страха. Кончик его пальца, увенчанного массивными серебряными перстнями, размеренно и гипнотизирующе очерчивал влажный край бокала с виски — круг за кругом, будто он пытался погрузить в транс своё собственное, вечно неспокойное, хищное сознание. Он ждал.

После каждого полнолуния в его заведение неизменно приходила девушка — одна и та же, словно сошедшая с бездушного конвейера Корпорации: светлые, как майский мёд, волосы, хрупкие, покорные плечи и взгляд, застывший в вечной, запрограммированной угодливости. Он знал их инфантильный образ наизусть, до тошноты изучил их сладковатый, стерильный запах и точно знал, что должен сделать, когда увидит золотистые веснушки-маркеры на юных скулах. Но сегодня вместо привычной, обреченной куклы, чье тело должно было пополнить список зачищенного био-брака, дверь бара распахнулась иначе. Решительно. Резко. Нарушая весь заведенный Корпорацией ритуал.

В полумраке зала появилась Мика.

Обоняние Макса, обостренное до предела жестокими генетическими модификациями, первым уловило её присутствие. То был тонкий, пронзительный аромат морозной сосновой хвои и свежего, нетронутого снега — едва заметный в табачной гари, но безошибочно, до боли знакомый. Тяжёлый взгляд Макса в удивлении метнулся к посетительнице с ледяной, неторопливой оценкой хищника. Что-то глубоко внутри него дрогнуло, сорвавшись с привычных ментальных якорей.

Она выглядела точно так же, как те пять покойниц из прошлого полнолуния — те же безупречные черты, та же легкая округлость девических щек, тот же изящный изгиб шеи. Но в её глазах... В её глазах не было рабской пустоты. В них полыхал живой, непокорный, пугающе трезвый разум. А самое главное — на её лице не было ни единого золотистого пятнышка, ни одной химической веснушки. Её кожа оставалась безупречно чистой, девственной от вмешательства Корпорации, словно фарфор, не тронутый клеймом создателя.

Макс почувствовал, как внутри него в дикую, неистовую пляску смешались противоречивые чувства: звериная настороженность, глухое раздражение и странное, почти забытое человеческое ощущение жгучего, порочного интереса. Внутренний зверь, измученный рутиной утилизаций, встрепенулся, жадно принюхиваясь, пытаясь разгадать эту восхитительную, смертельно опасную биологическую загадку. Перед ним стояла точная копия его жертв, но эта копия дышала подлинной, несанкционированной жизнью.

— Ну, посмотрим, — произнёс он хрипловато, и этот низкий звук осел в воздухе, как тяжелый бархат. — Присаживайся. Или нет. Может, тебе больше нравится стоять, когда на тебя смотрят так… раздевающе?

— Вы обещали мне интервью, мистер Гардиан, — уверенно и звонко ответила девушка, ни на секунду не поддаваясь давлению его тяжелой, удушливой ауры.

Макс замер. Пальцы, окольцованные серебром, перестали вращать хрустальный бокал. Он неспешно поднял глаза — медленно, будто преодолевая невидимое, вязкое сопротивление. Пронзительный, цепкий, как тиски, взор впился в её лицо, бесстыдно и мучительно изучая каждую деталь. Уголок его жёстких губ дёрнулся в сторону — но то была не улыбка. То был оскал хищника, учуявшего не легкую добычу, а аномалию, вызов всей его упорядоченной, кровавой жизни.