Луна без курса

Глава 10

Вечером, после тягостной и долгой службы в соборе, Мика сидела на потёртом кожаном диване в своей гостиной. В комнате царил сонный, мещанский полумрак. На экране старого телевизора шумно мелькали кадры какого-то бессмысленного голливудского боевика — плоские взрывы, заученные реплики, искусственные эмоции. Рядом сидел Майк. Он что-то оживленно комментировал, изредка взрываясь коротким, добродушным смехом и лениво потягивая из бутылки дешевое светлое пиво.

Мика едва слышала его. Весь этот привычный домашний уют, который ещё вчера казался ей единственной надёжной гаванью, сегодня воспринимался как фальшивая, картонная бутафория. Её мысли уносились прочь, обратно в сырой полумрак промышленного лофта, к каждому хриплому слову владельца «Стального Клыка», к его грозовому свинцовому взгляду и к тому, как именно его пальцы обжигали её шею.

«Ты в золотой клетке, жертва, дочь священника…» — эти слова Макса Гардиана набатом стучали в её висках, заглушая голоса из телевизора.

Она машинально, с застывшей полуулыбкой кивала на очередную реплику Майка, но внутри неё всё сжималось в тугой, болезненный узел. Жертва? Но разве он, этот всесильный ликвидатор Корпорации, не принял её вызов? Зачем ему было останавливать замок, зачем было отпускать её, если она для него — лишь очередной бракованный био-материал, подлежащий зачистке? В его ледяной логике была какая-то странная, манящая трещина, которая притягивала Мику сильнее любых праведных проповедей её отца.

Она невольно повернула голову и посмотрела на Майка. Её обострившееся обоняние, пробуждённое утренним кошмаром, теперь с пугающей, хирургической точностью считывало его запах. Обычный, домашний, скучный аромат: мятная зубная паста, растворимый кофе, вчерашний алкоголь и… что-то еще. Тонкий, едва заметный шлейф чужих, дешевых женских духов, который она раньше слепо не замечала. Измена, зафиксированная в секретном отчёте Макса, теперь явственно, физически смердела на коже её парня. Майк казался ей чужим, пресным, почти отталкивающим существом из совершенно иного, плоского мира.

Мика закрыла глаза, и в ту же секунду её неуправляемые мысли скатились в запретную, греховную зону. Воображение, подстегнутое бунтующими генами, стало пугающе осязаемым, стирая границы между реальностью и постыдной фантазией.

Она снова видела его перед собой в полумраке гаража. Видела, как он медленно наклоняется к ней, как в янтарных отблесках его серых глаз вспыхивает тот самый хищный, первобытный огонёк. Его жесткие, горячие губы коснулись её губ — сначала легко, почти невесомо, дразня и проверяя её выдержку, а затем увереннее, властно и глубоко. Мика почувствовала терпкий, звериный вкус его дыхания, пропитанного нотами табака, соснового озона и опасности. Тепло его измененной кожи обжигало её лицо, а первозданная сила, скрытая за внешней сдержанностью, давила, подчиняла, заставляя её сердце колотиться в бешеном темпе. И вместо того чтобы отстраниться, воззвать к Богу или закричать, она в своей фантазии ответила на этот поцелуй с дикой, голодной яростью, позволяя себе наконец отпустить всё, что она так долго и мучительно сдерживала внутри.

Весь мир вокруг растворился без остатка. Остались только его широкие, мозолистые руки — скользящие вдоль её обнажающейся спины, сильные, цепкие, сминающие её плоть, будто готовые удержать её, даже если она попытается вырваться. Его прерывистое дыхание обжигало её шею, а низкий голос шептал ей самое порочное, самое сладострастное откровение:

— Вот так, дочь священника. Теперь ты со мной. Полностью. До самого конца твоего человеческого притворства.

Мика сильнее сжала веки, целиком отдаваясь этому сладостному, пугающему ощущению. Где-то на самом краю её гаснущего сознания ещё билась хрупкая мысль: «Это смертельная ошибка. Он монстр, он разрушит всю твою упорядоченную жизнь». Но эта мысль больше не имела никакого значения для её бунтующего тела.

В её фантазии он не просто вошел в неё — он ворвался в её существо, как сокрушительный прилив, сметающий хлипкие песчаные замки её девической невинности и набожного воспитания. Её изголодавшаяся плоть, уже взведённая до предела его пальцами и горячим языком, встретила это грубое вторжение судорожным, болезненным спазмом, который тут же перешёл в нечто иное — в глубокую, влажную и горячую пульсацию, бешено, ненасытно засасывающую его внутрь себя.

Мика тихо вскрикнула в подушку дивана, но то был не крик боли. То был хриплый, сорванный, истинно животный звук, вырвавшийся из самой глубины её гортани, когда её внутренности, восставшие против её человеческой воли, сжались вокруг него, словно пытаясь поглотить, переварить и навсегда присвоить себе его звериную мощь.

Он двигался внутри неё с методичной, неумолимой и упоительной жестокостью, каждым мощным толчком забивая её бёдрами о холодный, неотесанный каменный пол. Запах её собственного греха — теперь уже сложная смесь страха, липкого пота и дикого, животного возбуждения — ударил ей в голову, опьяняя сильнее любого церковного вина. Его ноздри в её воображении хищно расширялись, втягивая этот аромат, а в глубине зрачков полыхал яростный янтарный огонь.

Её сознание, до последнего цеплявшееся за строгие образы святых на иконах и шёпот заученных с детства молитв, окончательно рассыпалось, замещаясь яркими, постыдными вспышками первобытной памяти. Она уже не видела сводов своей квартиры. Вместо них ей мерещились низкие, тяжелые ветви древнего леса, хлещущие по её обнажённой, покрывающейся испариной коже. Холодный пол под её бёдрами превращался в сырой, пахнущий прелью мох, впитывающий её пот и нечто другое — тёплое, липкое, выделяющееся из самой её глубины.

Его движения внутри неё были уже не просто человеческой близостью — то был неистовый, безумный бег через ночную чащу. Дикий бег, где он был одновременно и её преследователем, и её собственными ногами, уносящими её всё дальше от цивилизации Корпорации, туда, откуда уже не было возврата в мир людей. В этом безумии она чувствовала, как её собственные кости гудят и перестраиваются в такт далёкому, всепроникающему волчьему вою. Как под кожей на спине и бёдрах загорается невыносимый, мучительный зуд — будто её истинная природа рвется наружу, безжалостно разрывая тесные границы человеческого облика.

Его измененные клыки в её фантазии едва заметно удлинились, скользнули по натянутой коже её шеи, не кусая до крови, но обещая скорую, сладкую смерть. Его дыхание стало утробным, звериным. Он зарычал — низко, вибрирующе, и этот рык отозвался в ней финальной волной судорог, усиливающей пульсацию в её лоне.

— Да… — выдохнул он в её воображении, сжимая её хрупкие плечи так, что пальцы готовы были прорвать кожу. — Теперь ты понимаешь, дочь священника? Ты не жертва. Ты — моя добыча. И ты отчаянно хочешь этого.

Мика резко выгнулась на диване, впиваясь ногтями в обивку. Она и в самом деле отчаянно, до темноты в глазах хотела этого. Хотела всего сразу — его разрушительной силы, его генетической жестокости, его звериной сущности, которую он больше не скрывал под дорогой одеждой.

Мир взорвался ослепительной, мучительной вспышкой оргазма. Она сорвалась на беззвучный крик освобождения. Где-то далеко, в другой, чужой жизни, Майк всё ещё беззаботно смеялся над глупой шуткой в телевизоре. Но здесь и сейчас, в её пылающем разуме, существовали только они двое — измененный хищник и его живая аномалия, наконец нашедшие друг друга в кромешной темноте греха.